Чулпан Хаматова о том, как не бояться смерти. Не боюсь смерти


Почему я не боюсь смерти? |  Почему я не боюсь смерти  | Митрополит Антоний Сурожский  |  Читать онлайн, без регистрации

Почему я не боюсь смерти?

У меня отношение к смерти своеобразное, и мне хочется объяснить, почему я к смерти отношусь не только спокойно, но с желанием, с надеждой, с тоской по ней.

Мое первое яркое впечатление о смерти – разговор с моим отцом, который мне как-то сказал: «Ты должен так прожить, чтобы научиться ожидать свою смерть так, как жених ожидает свою невесту: ждать ее, жаждать по ней, ликовать заранее об этой встрече и встретить ее благоговейно, ласково». Второе впечатление (конечно, не сразу, а много спустя) – смерть моего отца. Он скончался внезапно. Я пришел к нему, в бедную комнатушку на верхушке французского дома, где была кровать, стол, табуретка и несколько книг. Я вошел в его комнату, закрыл дверь и стал. И меня обдала такая тишина, такая глубина тишины, что я, помню, воскликнул вслух: «И люди говорят, что существует смерть!.. Какая это ложь!» Потому что эта комната была преисполнена жизнью, причем такой полнотой жизни, какой вне ее, на улице, на дворе, я никогда не встречал. Вот почему у меня такое отношение к смерти и почему я с такой силой переживаю слова апостола Павла: Для меня жизнь – Христос, смерть – приобретение, потому что пока я живу в плоти, я отделен от Христа… Но апостол прибавляет дальше слова, которые меня тоже очень поразили. Цитата не точна, но вот что он говорит: он всецело хочет умереть и соединиться со Христом, но прибавляет: «Однако для вас нужно, чтобы я остался в живых, и я буду продолжать жить». Это последняя жертва, которую он может принести: все, к чему он стремится, на что он надеется, чего он делает, он готов отложить, потому что он нужен другим.

Смерть я видел очень много. Я пятнадцать лет работал врачом, из которых пять лет на войне или во французском Сопротивлении. После этого я сорок шесть лет прожил священником и хоронил постепенно целое поколение нашей ранней эмиграции; так что смерть я видел много. И меня поразило, что русские умирают спокойно; западные люди чаще со страхом. Русские верят в жизнь, уходят в жизнь. И вот это одна из вещей, которые каждый священник и каждый человек должен повторять себе и другим: надо готовиться не к смерти, надо готовиться к вечной жизни.

О смерти мы ничего не знаем. Мы не знаем, что происходит с нами в момент умирания, но хотя бы зачаточно знаем, что такое вечная жизнь. Каждый из нас знает на опыте, что бывают какие-то мгновения, когда он живет уже не во времени, а такой полнотой жизни, таким ликованием, которое принадлежит не просто земле. Поэтому первое, чему мы должны учить себя и других, это готовиться не к смерти, а к жизни. А если говорить о смерти, то говорить о ней только как о двери, которая широко распахнется и нам даст войти в вечную жизнь.

Но умирать все-таки не просто. Что бы мы ни думали о смерти, о вечной жизни, мы не знаем ничего о самой смерти, об умирании. Я вам хочу дать один пример моего опыта во время войны.

Я был младшим хирургом в прифронтовом госпитале. У нас умирал молодой солдатик лет двадцати пяти, моих лет. Я пришел к нему вечером, сел рядом и говорю: «Ну, как ты себя чувствуешь?» Он посмотрел на меня и ответил: «Я сегодня ночью умру». – «А тебе страшно умирать?» – «Умирать не страшно, но мне больно расставаться со всем тем, что я люблю: с молодой женой, с деревней, с родителями; а одно действительно страшно: умереть в одиночестве». Я говорю: «Ты не умрешь в одиночестве». – «То есть как?» – «Я с тобой останусь». – «Вы не можете всю ночь просидеть со мной…» Я ответил: «Конечно, могу!» Он подумал и сказал: «Если даже вы и просидите со мной, в какой-то момент я этого больше сознавать не буду, и тогда уйду в темноту и умру один». Я говорю: «Нет, вовсе не так. Я сяду рядом с тобой, и мы будем разговаривать. Ты мне будешь рассказывать все, что захочешь: о деревне, о семье, о детстве, о жене, обо всем, что у тебя в памяти, на душе, что ты любишь. Я тебя буду держать за руку. Постепенно тебе станет утомительно говорить, тогда я стану говорить больше, чем ты. А потом я увижу, что ты начинаешь дремать, и тогда буду говорить тише. Ты закроешь глаза, я перестану говорить, но буду тебя держать за руку, и ты периодически будешь жать мне руку, знать, что я тут. Постепенно твоя рука, хотя будет чувствовать мою руку, больше не сможет ее пожимать, я сам начну жать твою руку. И в какой-то момент тебя среди нас больше не будет, но ты уйдешь не один. Мы весь путь совершим вместе». И так час за часом мы провели эту ночь. В какой-то момент он действительно перестал сжимать мою руку, я начал его руку пожимать, чтобы он знал, что я тут. Потом его рука начала холодеть, потом она раскрылась, и его больше с нами не было. И это очень важный момент; очень важно, чтобы человек не был один, когда уходит в вечность.

Но бывает и по-другому. Иногда человек болеет долго, и если он тогда окружен любовью, заботой – умирать легко, хотя больно (я об этом тоже скажу). Но очень страшно, когда человек окружен людьми, которые только и ждут, как бы он умер: мол, пока он болеет, мы пленники его болезни, мы не можем отойти от его койки, не можем вернуться к своей жизни, не можем радоваться своим радостям; он, как темная туча, висит над нами; как бы он умер поскорее… И умирающий это чувствует. Это может длиться месяцами. Родные приходят и холодно спрашивают: «Ну как тебе? ничего? тебе что-нибудь нужно? ничего не нужно? ладно; ты знаешь, у меня свои дела, я еще вернусь к тебе». И даже если голос не звучит жестоко, человек знает, что его посетили только потому, что надо было посетить, но что его смерти ждут с нетерпением.

А иногда бывает иначе. Человек умирает, умирает долго, но он любим, он дорог; и сам тоже готов пожертвовать счастьем пребывания с любимым человеком, потому что это может дать радость или помощь кому-то другому. Я позволю себе сейчас сказать нечто личное о себе.

Моя мать в течение трех лет умирала от рака; я за ней ходил. Мы были очень близки, дороги друг другу. Но у меня была своя работа, – я был единственным священником лондонского прихода и, кроме того, раз в месяц должен был ездить в Париж на собрания Епархиального совета. У меня не было денег позвонить по телефону, поэтому я возвращался, думая: найду я мать живой или нет?.. Она была жива, – какая радость! какая встреча!… Постепенно она стала угасать. Бывали моменты, когда она позвонит в звонок, я приду, и она мне скажет: «Мне тоскливо без тебя, побудем вместе». А бывали моменты, когда мне самому было невмоготу. Я поднимался к ней, оставляя свои дела, и говорил: «Мне больно без тебя». И она меня утешала о своем умирании и своей смерти. И так постепенно мы вместе уходили в вечность, потому что когда она умерла, она с собой унесла всю мою любовь к ней, все то, что между нами было. А было между нами так много! Мы прожили почти всю жизнь вместе, только первые годы эмиграции жили врозь, потому что негде было жить вместе. Но потом мы жили вместе, и она меня знала глубоко. И как-то она мне сказала: «Как странно: чем больше я тебя знаю, тем меньше я могла бы о тебе сказать, потому что каждое слово, которое я о тебе сказала бы, надо было бы исправлять какими-нибудь дополнительными чертами». Да, мы дошли до момента, когда знали друг друга так глубоко, что сказать друг о друге ничего не могли, а приобщиться к жизни, к умиранию и к смерти – могли.

И вот мы должны помнить, что каждый умирающий в таком положении, когда какая бы то ни была черствость, безразличие или желание «наконец бы это кончилось» – невыносимы. Человек это чувствует, знает, и мы должны научиться преодолевать в себе все темные, мрачные, скверные чувства и, забывая о себе, глубоко задумываться, вглядываться, вживаться в другого человека. И тогда смерть делается победой: О смерть, где твое жало?! О смерть, где твоя победа? Воскрес Христос, и мертвецов ни один во гробе…

Я хочу сказать еще нечто о смерти, потому что то, что я уже сказал, очень лично. Смерть нас окружает все время, смерть – это судьба всего человечества. Сейчас идут войны, умирают люди в ужасном страдании, и мы должны научиться быть спокойными по отношению к собственной смерти, потому что мы в ней видим жизнь, зарождающуюся вечную жизнь. Победа над смертью, над страхом смерти заключается в том, чтобы жить глубже и глубже вечностью и других приобщать к этой полноте жизни.

Но перед смертью бывают другие моменты. Мы не сразу умираем, не просто телесно вымираем. Бывают очень странные явления. Мне вспоминается одна наша старушка, такая Мария Андреевна, замечательное маленькое существо, которая как-то ко мне пришла и говорит: «Отец Антоний, я не знаю, что с собой делать: я больше спать не могу. В течение всей ночи в моей памяти поднимаются образы моего прошлого, но не светлые, а только темные, дурные, мучающие меня образы. Я обратилась к доктору, просила дать мне какое-нибудь снотворное, но снотворное не снимает это марево. Когда я принимаю снотворное, я больше не в силах как бы отделить от себя эти образы, они делаются бредом, и мне еще хуже. Что мне делать?» Я ей тогда сказал: «Мария Андреевна, знаете, я в перевоплощение не верю, но верю, что нам дано от Бога пережить нашу жизнь не раз, – не в том смысле, что вы умрете и снова вернетесь к жизни, а в том, что сейчас с вами происходит. Когда вы были молоды, вы, в узких пределах своего понимания, порой поступали нехорошо; и словом, и мыслью, и действием порочили себя и других. Потом вы это забыли и в разном возрасте продолжали в меру своего понимания поступать подобно, опять-таки себя унижать, осквернять, порочить. Теперь, когда у вас больше нет сил сопротивляться воспоминаниям, они всплывают и каждый раз, всплывая, как бы говорят вам: Мария Андреевна, теперь что тебе за восемьдесят лет, почти девяносто – если бы ты оказалась в том же положении, которое тебе сейчас вспоминается, когда тебе было двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят лет, ты поступила бы так, как поступила тогда?.. Если вы можете глубоко вглядеться в то, что было тогда, в свое состояние, в события, в людей и сказать: нет, теперь, со своим опытом жизни, я ни за что не могла бы сказать это убийственное слово, не могла бы так поступить, как я поступила! – если вы можете это сказать всем своим существом: и мыслью, и сердцем, и волей, и плотью своей, – это от вас отойдет. Но будут приходить другие, еще и еще другие образы. И каждый раз, когда будет приходить образ, перед вами Бог будет ставить вопрос: это твой прошлый грех или это все еще твой теперешний грех? Потому что если вы когда-то возненавидели какого-нибудь человека и не простили ему, не примирились с ним, то тогдашний грех – ваша теперешняя греховность; она от вас не отошла и не отойдет, пока вы не покаетесь».

В этом же роде могу дать и другой пример. Меня вызвала однажды семья одной нашей ветхой старушки, светлой-пресветлой женщины. Она явно должна была умереть в тот же день. Она поисповедалась, и напоследок я ее спросил: «А скажите, Наташа, вы всем и все простили или у вас какая-то заноза еще есть в душе?» Она ответила: «Всем я простила, кроме своего зятя; ему не прощу никогда!» Я сказал на это: «В таком случае я не дам вам разрешительной молитвы и не причащу Святых Таин; вы уйдете на суд Божий и будете отвечать перед Богом за свои слов». Она говорит: «Ведь я сегодня умру!» – «Да, вы умрете без разрешительной молитвы и без причащения, если не покаетесь и не примиритесь. Я вернусь через час» – и ушел. Когда через час я вернулся, она меня встретила сияющим взором и говорит: «Как вы были правы! Я позвонила своему зятю, мы объяснились, примирились, он сейчас едет ко мне, и я надеюсь, до смерти мы друг друга поцелуем, и я войду в вечность примиренная со всеми».

velib.com

Почему я не боюсь смерти?. От смерти к жизни. Как преодолеть страх смерти

Почему я не боюсь смерти?

У меня отношение к смерти своеобразное, и мне хочется объяснить, почему я к смерти отношусь не только спокойно, но с желанием, с надеждой, с тоской по ней.

Мое первое яркое впечатление о смерти – разговор с моим отцом, который мне как-то сказал: «Ты должен так прожить, чтобы научиться ожидать свою смерть так, как жених ожидает свою невесту: ждать ее, жаждать по ней, ликовать заранее об этой встрече и встретить ее благоговейно, ласково». Второе впечатление (конечно, не сразу, а много спустя) – смерть моего отца. Он скончался внезапно. Я пришел к нему, в бедную комнатушку на верхушке французского дома, где была кровать, стол, табуретка и несколько книг. Я вошел в его комнату, закрыл дверь и стал. И меня обдала такая тишина, такая глубина тишины, что я, помню, воскликнул вслух: «И люди говорят, что существует смерть!.. Какая это ложь!» Потому что эта комната была преисполнена жизнью, причем такой полнотой жизни, какой вне ее, на улице, на дворе, я никогда не встречал. Вот почему у меня такое отношение к смерти и почему я с такой силой переживаю слова апостола Павла: Для меня жизнь – Христос, смерть – приобретение, потому что пока я живу в плоти, я отделен от Христа… Но апостол прибавляет дальше слова, которые меня тоже очень поразили. Цитата не точна, но вот что он говорит: он всецело хочет умереть и соединиться со Христом, но прибавляет: «Однако для вас нужно, чтобы я остался в живых, и я буду продолжать жить». Это последняя жертва, которую он может принести: все, к чему он стремится, на что он надеется, чего он делает, он готов отложить, потому что он нужен другим.

Смерть я видел очень много. Я пятнадцать лет работал врачом, из которых пять лет на войне или во французском Сопротивлении. После этого я сорок шесть лет прожил священником и хоронил постепенно целое поколение нашей ранней эмиграции; так что смерть я видел много. И меня поразило, что русские умирают спокойно; западные люди чаще со страхом. Русские верят в жизнь, уходят в жизнь. И вот это одна из вещей, которые каждый священник и каждый человек должен повторять себе и другим: надо готовиться не к смерти, надо готовиться к вечной жизни.

О смерти мы ничего не знаем. Мы не знаем, что происходит с нами в момент умирания, но хотя бы зачаточно знаем, что такое вечная жизнь. Каждый из нас знает на опыте, что бывают какие-то мгновения, когда он живет уже не во времени, а такой полнотой жизни, таким ликованием, которое принадлежит не просто земле. Поэтому первое, чему мы должны учить себя и других, это готовиться не к смерти, а к жизни. А если говорить о смерти, то говорить о ней только как о двери, которая широко распахнется и нам даст войти в вечную жизнь.

Но умирать все-таки не просто. Что бы мы ни думали о смерти, о вечной жизни, мы не знаем ничего о самой смерти, об умирании. Я вам хочу дать один пример моего опыта во время войны.

Я был младшим хирургом в прифронтовом госпитале. У нас умирал молодой солдатик лет двадцати пяти, моих лет. Я пришел к нему вечером, сел рядом и говорю: «Ну, как ты себя чувствуешь?» Он посмотрел на меня и ответил: «Я сегодня ночью умру». – «А тебе страшно умирать?» – «Умирать не страшно, но мне больно расставаться со всем тем, что я люблю: с молодой женой, с деревней, с родителями; а одно действительно страшно: умереть в одиночестве». Я говорю: «Ты не умрешь в одиночестве». – «То есть как?» – «Я с тобой останусь». – «Вы не можете всю ночь просидеть со мной…» Я ответил: «Конечно, могу!» Он подумал и сказал: «Если даже вы и просидите со мной, в какой-то момент я этого больше сознавать не буду, и тогда уйду в темноту и умру один». Я говорю: «Нет, вовсе не так. Я сяду рядом с тобой, и мы будем разговаривать. Ты мне будешь рассказывать все, что захочешь: о деревне, о семье, о детстве, о жене, обо всем, что у тебя в памяти, на душе, что ты любишь. Я тебя буду держать за руку. Постепенно тебе станет утомительно говорить, тогда я стану говорить больше, чем ты. А потом я увижу, что ты начинаешь дремать, и тогда буду говорить тише. Ты закроешь глаза, я перестану говорить, но буду тебя держать за руку, и ты периодически будешь жать мне руку, знать, что я тут. Постепенно твоя рука, хотя будет чувствовать мою руку, больше не сможет ее пожимать, я сам начну жать твою руку. И в какой-то момент тебя среди нас больше не будет, но ты уйдешь не один. Мы весь путь совершим вместе». И так час за часом мы провели эту ночь. В какой-то момент он действительно перестал сжимать мою руку, я начал его руку пожимать, чтобы он знал, что я тут. Потом его рука начала холодеть, потом она раскрылась, и его больше с нами не было. И это очень важный момент; очень важно, чтобы человек не был один, когда уходит в вечность.

Но бывает и по-другому. Иногда человек болеет долго, и если он тогда окружен любовью, заботой – умирать легко, хотя больно (я об этом тоже скажу). Но очень страшно, когда человек окружен людьми, которые только и ждут, как бы он умер: мол, пока он болеет, мы пленники его болезни, мы не можем отойти от его койки, не можем вернуться к своей жизни, не можем радоваться своим радостям; он, как темная туча, висит над нами; как бы он умер поскорее… И умирающий это чувствует. Это может длиться месяцами. Родные приходят и холодно спрашивают: «Ну как тебе? ничего? тебе что-нибудь нужно? ничего не нужно? ладно; ты знаешь, у меня свои дела, я еще вернусь к тебе». И даже если голос не звучит жестоко, человек знает, что его посетили только потому, что надо было посетить, но что его смерти ждут с нетерпением.

А иногда бывает иначе. Человек умирает, умирает долго, но он любим, он дорог; и сам тоже готов пожертвовать счастьем пребывания с любимым человеком, потому что это может дать радость или помощь кому-то другому. Я позволю себе сейчас сказать нечто личное о себе.

Моя мать в течение трех лет умирала от рака; я за ней ходил. Мы были очень близки, дороги друг другу. Но у меня была своя работа, – я был единственным священником лондонского прихода и, кроме того, раз в месяц должен был ездить в Париж на собрания Епархиального совета. У меня не было денег позвонить по телефону, поэтому я возвращался, думая: найду я мать живой или нет?.. Она была жива, – какая радость! какая встреча!… Постепенно она стала угасать. Бывали моменты, когда она позвонит в звонок, я приду, и она мне скажет: «Мне тоскливо без тебя, побудем вместе». А бывали моменты, когда мне самому было невмоготу. Я поднимался к ней, оставляя свои дела, и говорил: «Мне больно без тебя». И она меня утешала о своем умирании и своей смерти. И так постепенно мы вместе уходили в вечность, потому что когда она умерла, она с собой унесла всю мою любовь к ней, все то, что между нами было. А было между нами так много! Мы прожили почти всю жизнь вместе, только первые годы эмиграции жили врозь, потому что негде было жить вместе. Но потом мы жили вместе, и она меня знала глубоко. И как-то она мне сказала: «Как странно: чем больше я тебя знаю, тем меньше я могла бы о тебе сказать, потому что каждое слово, которое я о тебе сказала бы, надо было бы исправлять какими-нибудь дополнительными чертами». Да, мы дошли до момента, когда знали друг друга так глубоко, что сказать друг о друге ничего не могли, а приобщиться к жизни, к умиранию и к смерти – могли.

И вот мы должны помнить, что каждый умирающий в таком положении, когда какая бы то ни была черствость, безразличие или желание «наконец бы это кончилось» – невыносимы. Человек это чувствует, знает, и мы должны научиться преодолевать в себе все темные, мрачные, скверные чувства и, забывая о себе, глубоко задумываться, вглядываться, вживаться в другого человека. И тогда смерть делается победой: О смерть, где твое жало?! О смерть, где твоя победа? Воскрес Христос, и мертвецов ни один во гробе…

Я хочу сказать еще нечто о смерти, потому что то, что я уже сказал, очень лично. Смерть нас окружает все время, смерть – это судьба всего человечества. Сейчас идут войны, умирают люди в ужасном страдании, и мы должны научиться быть спокойными по отношению к собственной смерти, потому что мы в ней видим жизнь, зарождающуюся вечную жизнь. Победа над смертью, над страхом смерти заключается в том, чтобы жить глубже и глубже вечностью и других приобщать к этой полноте жизни.

Но перед смертью бывают другие моменты. Мы не сразу умираем, не просто телесно вымираем. Бывают очень странные явления. Мне вспоминается одна наша старушка, такая Мария Андреевна, замечательное маленькое существо, которая как-то ко мне пришла и говорит: «Отец Антоний, я не знаю, что с собой делать: я больше спать не могу. В течение всей ночи в моей памяти поднимаются образы моего прошлого, но не светлые, а только темные, дурные, мучающие меня образы. Я обратилась к доктору, просила дать мне какое-нибудь снотворное, но снотворное не снимает это марево. Когда я принимаю снотворное, я больше не в силах как бы отделить от себя эти образы, они делаются бредом, и мне еще хуже. Что мне делать?» Я ей тогда сказал: «Мария Андреевна, знаете, я в перевоплощение не верю, но верю, что нам дано от Бога пережить нашу жизнь не раз, – не в том смысле, что вы умрете и снова вернетесь к жизни, а в том, что сейчас с вами происходит. Когда вы были молоды, вы, в узких пределах своего понимания, порой поступали нехорошо; и словом, и мыслью, и действием порочили себя и других. Потом вы это забыли и в разном возрасте продолжали в меру своего понимания поступать подобно, опять-таки себя унижать, осквернять, порочить. Теперь, когда у вас больше нет сил сопротивляться воспоминаниям, они всплывают и каждый раз, всплывая, как бы говорят вам: Мария Андреевна, теперь что тебе за восемьдесят лет, почти девяносто – если бы ты оказалась в том же положении, которое тебе сейчас вспоминается, когда тебе было двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят лет, ты поступила бы так, как поступила тогда?.. Если вы можете глубоко вглядеться в то, что было тогда, в свое состояние, в события, в людей и сказать: нет, теперь, со своим опытом жизни, я ни за что не могла бы сказать это убийственное слово, не могла бы так поступить, как я поступила! – если вы можете это сказать всем своим существом: и мыслью, и сердцем, и волей, и плотью своей, – это от вас отойдет. Но будут приходить другие, еще и еще другие образы. И каждый раз, когда будет приходить образ, перед вами Бог будет ставить вопрос: это твой прошлый грех или это все еще твой теперешний грех? Потому что если вы когда-то возненавидели какого-нибудь человека и не простили ему, не примирились с ним, то тогдашний грех – ваша теперешняя греховность; она от вас не отошла и не отойдет, пока вы не покаетесь».

В этом же роде могу дать и другой пример. Меня вызвала однажды семья одной нашей ветхой старушки, светлой-пресветлой женщины. Она явно должна была умереть в тот же день. Она поисповедалась, и напоследок я ее спросил: «А скажите, Наташа, вы всем и все простили или у вас какая-то заноза еще есть в душе?» Она ответила: «Всем я простила, кроме своего зятя; ему не прощу никогда!» Я сказал на это: «В таком случае я не дам вам разрешительной молитвы и не причащу Святых Таин; вы уйдете на суд Божий и будете отвечать перед Богом за свои слов». Она говорит: «Ведь я сегодня умру!» – «Да, вы умрете без разрешительной молитвы и без причащения, если не покаетесь и не примиритесь. Я вернусь через час» – и ушел. Когда через час я вернулся, она меня встретила сияющим взором и говорит: «Как вы были правы! Я позвонила своему зятю, мы объяснились, примирились, он сейчас едет ко мне, и я надеюсь, до смерти мы друг друга поцелуем, и я войду в вечность примиренная со всеми».

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

religion.wikireading.ru

Митрополит Антоний: Почему я не боюсь смерти (+ ВИДЕО)

У меня отношение к смерти своеобразное, и мне хочется объяснить, почему я к смерти отношусь не только спокойно, но с желанием, с надеждой, с тоской по ней.

Мое первое яркое впечатление о смерти — разговор с моим отцом, который мне как-то сказал: “Ты должен так прожить, чтобы научиться ожидать свою смерть так, как жених ожидает свою невесту: ждать ее, жаждать по ней, ликовать заранее об этой встрече, и встретить ее благоговейно, ласково”. Второе впечатление (конечно, не сразу, а много спустя) — смерть моего отца. Он скончался внезапно. Я пришел к нему, в бедную комнатушку на верхушке французского дома, где была кровать, стол, табуретка и несколько книг. Я вошел в его комнату, закрыл дверь и стал. И меня обдала такая тишина, такая глубина тишины, что я, помню, воскликнул вслух: “И люди говорят, что существует смерть!.. Какая это ложь!”. Потому что эта комната была преисполнена жизнью, причем такой полнотой жизни, какой вне ее, на улице, на дворе я никогда не встречал. Вот почему у меня такое отношение к смерти и почему я с такой силой переживаю слова апостола Павла: Для меня жизнь — Христос, смерть —приобретение, потому что пока я живу в плоти, я отделен от Христа… Но апостол прибавляет дальше слова, которые меня тоже очень поразили. Цитата не точна, но вот что он говорит: он всецело хочет умереть и соединиться со Христом, но прибавляет: “Однако, для вас нужно, чтобы я остался в живых, и я буду продолжать жить”. Это последняя жертва, которую он может принести: все, к чему он стремится, на что он надеется, чего он делает, он готов отложить, потому что он нужен другим.

Смерть я видел очень много. Я пятнадцать лет работал врачом, из которых пять лет на войне или во французском Сопротивлении. После этого я сорок шесть лет прожил священником и хоронил постепенно целое поколение нашей ранней эмиграции; так что смерть я видел много. И меня поразило, что русские умирают спокойно; западные люди чаще со страхом. Русские верят в жизнь, уходят в жизнь. И вот это одна из вещей, которые каждый священник и каждый человек должен повторять себе и другим: надо готовиться не к смерти, надо готовиться к вечной жизни.

О смерти мы ничего не знаем. Мы не знаем, чтó происходит с нами в момент умирания, но хотя бы зачаточно знаем, что такое вечная жизнь. Каждый из нас знает на опыте, что бывают какие-то мгновения, когда он живет уже не во времени, а такой полнотой жизни, таким ликованием, которое принадлежит не просто земле. Поэтому первое, чему мы должны учить себя и других, это готовиться не к смерти, а к жизни. А если говорить о смерти, то говорить о ней только как о двери, которая широко распахнется и нам даст войти в вечную жизнь.

Но умирать все-таки не просто. Что бы мы ни думали о смерти, о вечной жизни, мы не знаем ничего о самой смерти, об умирании. Я вам хочу дать один пример моего опыта во время войны.

Я был младшим хирургом в прифронтовом госпитале. У нас умирал молодой солдатик лет двадцати пяти, моих лет. Я пришел к нему вечером, сел рядом и говорю: “Ну, как ты себя чувствуешь?” Он посмотрел на меня и ответил: “Я сегодня ночью умру”. – “А тебе страшно умирать?” — “Умирать не страшно, но мне больно расставаться со всем тем, что я люблю: с молодой женой, с деревней, с родителями; а одно действительно страшно: умереть в одиночестве”. Я говорю: “Ты не умрешь в одиночестве”. — “То есть как?” — “Я с тобой останусь”. — “Вы не можете всю ночь просидеть со мной…” Я ответил: “Конечно, могу!” Он подумал и сказал: “Если даже вы и просидите со мной, в какой-то момент я этого больше сознавать не буду, и тогда уйду в темноту и умру один”. Я говорю: “Нет, вовсе не так. Я сяду рядом с тобой, и мы будем разговаривать. Ты мне будешь рассказывать все, что захочешь: о деревне, о семье, о детстве, о жене, обо всем, что у тебя в памяти, на душе, что ты любишь. Я тебя буду держать за руку. Постепенно тебе станет утомительно говорить, тогда я стану говорить больше, чем ты. А потом я увижу, что ты начинаешь дремать, и тогда буду говорить тише. Ты закроешь глаза, я перестану говорить, но буду тебя держать за руку, и ты периодически будешь жать мне руку, знать, что я тут. Постепенно твоя рука, хотя будет чувствовать мою руку, больше не сможет ее пожимать, я сам начну жать твою руку. И в какой-то момент тебя среди нас больше не будет, но ты уйдешь не один. Мы весь путь совершим вместе”. И так час за часом мы провели эту ночь. В какой-то момент он действительно перестал сжимать мою руку, я начал его руку пожимать, чтобы он знал, что я тут. Потом его рука начала холодеть, потом она раскрылась, и его больше с нами не было. И это очень важный момент; очень важно, чтобы человек не был один, когда уходит в вечность.

Но бывает и по-другому. Иногда человек болеет долго, и если он тогда окружен любовью, заботой — умирать легко, хотя больно (я об этом тоже скажу). Но очень страшно, когда человек окружен людьми, которые только и ждут, как бы он умер: мол, пока он болеет, мы пленники его болезни, мы не можем отойти от его койки не можем вернуться к своей жизни, не можем радоваться своим радостям; он, как темная туча, висит над нами; как бы он умер поскорее… И умирающий это чувствует. Это может длиться месяцами. Родные приходят и холодно спрашивают: “Ну как тебе? ничего? тебе что-нибудь нужно? ничего не нужно? ладно; ты знаешь, у меня свои дела, я еще вернусь к тебе”. И даже если голос не звучит жестоко, человек знает, что его посетили, только потому что надо было посетить, но что его смерти ждут с нетерпением.

А иногда бывает иначе. Человек умирает, умирает долго, но он любим, он дорог; и сам тоже готов пожертвовать счастьем пребывания с любимым человеком, потому что это может дать радость или помощь кому-то другому. Я позволю себе сейчас сказать нечто личное о себе.

Моя мать в течение трех лет умирала от рака; я за ней ходил. Мы были очень близки, дороги друг другу. Но у меня была своя работа, — я был единственным священником лондонского прихода, и кроме того раз в месяц должен был ездить в Париж на собрания Епархиального совета. У меня не было денег позвонить по телефону, поэтому я возвращался, думая: найду я мать живой или нет?.. Она была жива, — какая радость! какая встреча! .. Постепенно она стала угасать. Бывали моменты, когда она позвонит в звонок, я приду, и она мне скажет: “Мне тоскливо без тебя, побудем вместе”. А бывали моменты, когда мне самому было невмоготу. Я поднимался к ней, оставляя свои дела, и говорил: “Мне больно без тебя”. И она меня утешала о своем умирании и своей смерти. И так постепенно мы вместе уходили в вечность, потому что когда она умерла, она с собой унесла всю мою любовь к ней, все то, что между нами было. А было между нами так много!. Мы прожили почти всю жизнь вместе, только первые годы эмиграции жили врозь, потому что негде было жить вместе. Но потом мы жили вместе, и она меня знала глубоко. И как-то она мне сказала: “Как странно: чем больше я тебя знаю, тем меньше я могла бы о тебе сказать, потому что каждое слово, которое я о тебе сказала бы, надо было бы исправлять какими-нибудь дополнительными чертами”. Да, мы дошли до момента, когда знали друг друга так глубоко, что сказать друг о друге ничего не могли, а приобщиться к жизни, к умиранию и к смерти — могли.

И вот мы должны помнить, что каждый умирающий в таком положении, когда какая бы то ни была черствость, безразличие или желание “наконец бы это кончилось” — невыносимы. Человек это чувствует, знает, и мы должны научиться преодолевать в себе все темные, мрачные, скверные чувства и, забывая о себе, глубоко задумываться, вглядываться, вживаться в другого человека. И тогда смерть делается победой: О смерть, где твое жало?! О смерть, где твоя победа? Воскрес Христос, и мертвецов ни один во гробе…

Я хочу сказать еще нечто о смерти, потому что то, что я уже сказал, очень лично. Смерть нас окружает все время, смерть — это судьба всего человечества. Сейчас идут войны, умирают люди в ужасном страдании, и мы должны научиться быть спокойными по отношению к собственной смерти, потому что мы в ней видим жизнь, зарождающуюся вечную жизнь. Победа над смертью, над страхом смерти заключается в том, чтобы жить глубже и глубже вечностью и других приобщать к этой полноте жизни.

Но перед смертью бывают другие моменты. Мы не сразу умираем, не просто телесно вымираем. Бывают очень странные явления. Мне вспоминается одна наша старушка, такая Мария Андреевна, замечательное маленькое существо, которая как-то ко мне пришла и говорит: “Отец Антоний, я не знаю, что с собой делать: я больше спать не могу. В течение всей ночи в моей памяти поднимаются образы моего прошлого, но не светлые, а только темные, дурные, мучающие меня образы. Я обратилась к доктору, просила дать мне какое-нибудь снотворное, но снотворное не снимает это марево. Когда я принимаю снотворное, я больше не в силах как бы отделить от себя эти образы, они делаются бредом, и мне еще хуже. Что мне делать?” Я ей тогда сказал: “Мария Андреевна, знаете, я в перевоплощение не верю, но верю, что нам дано от Бога пережить нашу жизнь не раз, — не в том смысле, что вы умрете и снова вернетесь к жизни, а в том, чтó сейчас с вами происходит. Когда вы были молоды, вы, в узких пределах своего понимания, порой поступали нехорошо; и словом, и мыслью, и действием порочили себя и других. Потом вы это забыли и в разном возрасте продолжали в меру своего понимания поступать подобно, опять-таки, себя унижать, осквернять, порочить. Теперь, когда у вас больше нет сил сопротивляться воспоминаниям, они всплывают, и каждый раз, всплывая, как бы говорят вам: Мария Андреевна, теперь что тебе за восемьдесят лет, почти девяносто — если бы ты оказалась в том же положении, которое тебе сейчас вспоминается, когда тебе было двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят лет, ты поступила бы так, как поступила тогда?.. Если вы можете глубоко вглядеться в то, что было тогда, в свое состояние, в события, в людей и сказать: нет, теперь, со своим опытом жизни, я ни за что не могла бы сказать это убийственное слово, не могла бы так поступить, как я поступила! — если вы можете это сказать всем своим существом: и мыслью, и сердцем, и волей, и плотью своей, — это от вас отойдет. Но будут приходить другие, еще и еще другие образы. И каждый раз, когда будет приходить образ, перед вами Бог будет ставить вопрос: это твой прошлый грех или это все еще твой теперешний грех? Потому что если вы когда-то возненавидели какого-нибудь человека и не простили ему, не примирились с ним, то тогдашний грех — ваша теперешняя греховность; она от вас не отошла и не отойдет, пока вы не покаетесь”.

В этом же роде могу дать и другой пример. Меня вызвала однажды семья одной нашей ветхой старушки, светлой-пресветлой женщины. Она явно должна была умереть в тот же день. Она поисповедалась, и напоследок я ее спросил: “А скажите, Наташа, вы всем и все простили или у вас какая-то заноза еще есть в душе?”. Она ответила: “Всем я простила, кроме своего зятя; ему не прощу никогда!”. Я сказал на это: “В таком случае я не дам вам разрешительной молитвы и не причащу Святых Таин; вы уйдете на суд Божий и будете отвечать перед Богом за свои слова”. Она говорит: “Ведь я сегодня умру!”. — “Да, вы умрете без разрешительной молитвы и без причащения, если не покаетесь и не примиритесь. Я вернусь через час” — и ушел. Когда через час я вернулся, она меня встретила сияющим взором и говорит: “Как вы были правы! Я позвонила своему зятю, мы объяснились, примирились он сейчас едет ко мне, и я надеюсь, до смерти мы друг друга поцелуем, и я войду в вечность примиренная со всеми”.

Видео и текст – архив митрополита Антония.

www.pravmir.ru

Почему люди не боятся смерти 🚩 кто не боится смерти 🚩 Дети 🚩 Другое

Если вас одолевает страх смерти, а мысли о неизбежном конце отравляют ваше настоящее, попробуйте изменить свое отношение к будущему и скорректировать собственное поведение.

Полнота жизни

Не боятся смерти те люди, которые живут по полной. Важно получать удовольствие от каждого прожитого дня и даже мгновения, реализовать собственные способности и таланты, достигать желаемого и быть с теми людьми, которых вы любите и которыми вы дорожите.

В противном случае вы присоединитесь к группе тех людей, которые не живут, а существуют. Они прозябают и растрачивают собственную жизнь по мелочам. Такие индивиды мечутся от одного развлечения или удовольствия к другому, бросают путь к своей мечте при малейшем препятствии и не решаются претендовать на большее, что у них уже есть.

Расширьте свои горизонты, не бойтесь жить и чувствовать. И тогда у вас не будет ощущения, что жизнь проходит мимо, а мир так и не раскрыл для вас самое лучшее, что в нем есть. Поймите, именно ощущение зря прожитого времени ведет к страху умереть.

А те, кто делает все возможное, чтобы взять от жизни все, относятся к будущему концу жизни более философски.

Смерть как сон

Некоторые люди не боятся смерти потому, что они понимают: когда наступит смерть, их уже не будет, а боятся того, чего нет бессмысленно. Это довольно простое и логичное утверждение, и если вникнуть в него, боязнь смерти отступает. Когда человек умирает, он погружается в вечный сон и уже не чувствует ни боли, ни страха, ни тревог.

Относитесь к смерти как к бесконечному покою и перестанете ее бояться.

Продолжение рода

Есть люди, которые относят к смерти более спокойно с появление у них детей и потом внуков. Они видят в своих отпрысках продолжение себя и понимают, что с наступлением смерти частички их личности и души будут продолжать жить в потомках.

Дети и внуки берут очень многое от своих мам, пап, бабушек и дедушек. Внешность, характер, ум — все это является сочетанием генов предков. Поэтому человек, у которого есть продолжатели рода, может побороть страх смерти.

Страха нет

Наконец, существуют такие люди, которые не испытывают страх вообще. Они не боятся ни высоты, ни темноты, ни болезней, ни даже смерти. Наоборот, эти индивиды испытывают потребность постоянно находиться в экстремальных ситуациях. Таким людям в жизни не хватает адреналина и боязнь им вовсе не ведома.

www.kakprosto.ru

Я не боюсь смерти

я не боюсь смерти

Теперь я не боюсь смерти

Нет ничего удивительного в том, что так называемый внетелесный опыт заставляет переживших его людей по-новому посмотреть на проблемы жизни и смерти, начать думать о духовной природе собственного существа и о сути явления, которое мы называем смертью. Довольно часто этот опыт изменяет все мировоззрение человека, максимально приближая его к взглядам… эзотерических философских учений Востока, утверждающих о многомерности человеческого существа и о жизни после смерти тысячелетия тому назад!

Вот какие дают описания новым мироощущениям, возникшим благодаря «опыту вне тела», пережившие его при клинической смерти люди.

• В 28-ми летнем возрасте Констанция Клуна перенесла сложную операцию на сердце. Сразу после операции, находясь под воздействием анестезии, она испытала удивительное состояние, заставившее ее взглянуть на мир и саму себя по-иному. Перед ней, озаренная каким-то необычным светом, прошла вся панорама ее жизни. Девушка увидала себя вначале маленьким ребенком, потом молодой девушкой и наконец, зрелой женщиной. «По мере раскрытия моего сознания, более чуткими становились и мои органы чувств», – рассказывает Констанция. – Я могла видеть, происходящее у меня за спиной, в соседней палате и даже в более отдаленных местах. Почему-то мне подумалось, смогу ли сейчас закрыть глаза, и сразу же постаралась это сделать. Ничего не вышло! Я более не владела своим телом. «Наверное, я умерла», – подумала я. Но почему тогда я могу думать, слышать и видеть лучше, чем когда-то еще?

Неожиданно откуда-то извне на меня излились мощные волны эмоций, исходящие от моих родителей, прибывших из Вашингтона. Обостренная чувствительность дала мне возможность с недоступной прежде силой понять и ощутить ту скорбь, которую они испытывали.

Передо мной продолжала разворачиваться моя жизнь, но теперь я уже понимала ее смысл. Вся горечь куда-то пропала, я осознавала что значило каждое событие и его место в общем ряду. И хоть много из того, что в этот день казалось мне кристально ясным, впоследствии снова стало от меня скрыто, я никогда не смогу забыть то ощущение вечного порядка и высшей справедливости, которое овладело мной в эти минуты.

С чувством радости и удивления я впервые увидала, какой являюсь на самом деле. Я любовалась своим телом, зная, что каждая его клеточка связана с живой душой, все еще находящейся в этой мертвой физической оболочке.

Осознав свое состояние, я абсолютно спокойно пришла к выводу, что уже мертва и должна вот-вот оставить свое физическое тело. Мне казалось, что я слышу и ощущаю, как рвется множество тоненьких нитей, – и вот я оказалась совершенно свободна.Я хорошо запомнила, какой бесформенной и бесцветной тогда стала. Взлетев вверх подобно мыльному пузырю, я тут же с легкостью опустилась на пол и стала в полный рост. Мое обнаженное тело было как будто абсолютно прозрачным. Смутившись собственной наготы, я поторопилась к двери, но когда оказалась возле ее, оказалось, что я уже одетая!

Повернувшись, я нечаянно задела одного из врачей, но, к моему удивлению, его рука беспрепятственно прошла через мою. Я быстро посмотрела ему в лицо – заметил ли он что-то, но нет: доктор стоял, пристально глядя в сторону кровати, на которой я только что лежала.

Мне неожиданно показалось странным, что я могу не просто воспринимать окружающее, но так-же видеть сквозь предметы – к примеру, сквозь доктора. Сейчас я смогла даже рассмотреть еле заметный шов на спине ночной рубахи, надетой на лежащее в кровати тело. Присмотревшись, я заметила невероятно тонкую нить – не толще паутинки – которая тянулась к моему телу и соединялась с ним у самой шеи. Вероятно, при помощи этой нити я и могла пользоваться глазами. Повернувшись, я двинулась по коридору.

Вдруг прямо передо мной появилось маленькое черное облако, и я поняла, что надо остановиться. Энергия начала меня покидать – не осталось сил ни шевелиться, ни думать. Руки беспомощно повисли, плечи и голова поникли, и больше я уже ничего не помню.

Без каких либо усилий с моей стороны мои глаза неожиданно открылись, и я с изумлением увидала свои руки, как говорится, из плоти и крови. Поняв, что я возвратилась в собственное тело, я с удивлением и с разочарованием сказала: – Что такое со мной произошло? Неужели мне надо будет когда-то умирать еще раз?

Теперь я прекрасно осознаю, что это так, но я больше не боюсь смерти. Я могу утверждать это как человек, который уже прошел часть пути и потом возвратился обратно. То, что произошло, научило меня, как надо жить».

• А вот какими ощущениями сопровождался «посмертный» опыт Грейс Джейко. «Что такое смерть, мне довелось узнать в 1923 году. 14 августа во время обеда я упала в обморок в нашем доме в Бринкли, штат Арканзас, и мой муж Тед Клемонс быстро отвез меня в больницу. Там врачи обнаружили у меня гнойный аппендицит и немедля отправили на операцию.

Под воздействием наркоза я быстро впала в забытье и неожиданно обнаружила, что могу видеть сквозь стены! Я словно стала выше всех ростом и, казалось, могла видеть все сразу.

Я увидела движущихся по коридору медиков и посетителей, могла слышать их разговоры. Одна из медсестер-практиканток прошептала другой, что сейчас оперируют безнадежную больную. В маленькой больнице была лишь одна операционная, так что речь, конечно, шла обо мне. Я чуть не рассмеялась ей в лицо. Что за глупости! Ведь я чувствую себя замечательно!

Вдруг я вспомнила о своей матери. Подойдя к медсестре, которая подготавливала меня к операции, я взяла ее за руку и сказала: – Сестра, будьте добры, передайте моему мужу, чтобы он вызвал наших родных.

Она меня как будто не слышала, но слегка вздрогнув сказала санитарке: – Спросите мистера Клемонса, не нужно ли нам кого-то вызвать. Сам он так расстроен, что навряд ли об этом подумал.Санитарка подошла к бледному как полотно Теду – моему мужу – и тот сразу пошел звонить.

Спустя несколько часов двери операционной открылась и из нее выкатилась накрытая простыней тележка, за которой следовали анестезиолог, медсестра и хирург – доктор Блантон. Тед держал открытой дверь в мою палату и, когда они вошли, я проникла следом. Я стояла в углу, и наблюдала за тем, как мое неподвижное тело уложили на кровать и укрыли одеялом, оставив только место для стетоскопа, который доктор Блантон немедленно пустил в ход. Послушав меня несколько секунд, он повернулся к Теду.

– Мистер Клемонс, мы делали все, что могли, но этого, возможно, недостаточно. Она уже на протяжении нескольких часов находится без сознания. Если хотите, побудьте рядом с ней, но не пытайтесь разговаривать – она вас не слышит.Как же – без сознания! Доктор сразу ушел, а медсестра устроила дежурный пост возле моей кровати, время от времени проверяя пульс. Устав от разговоров о моей неминуемой смерти, я вышла в коридор. Никогда еще я не чувствовала себя более живой и энергичной.

Несколько часов спустя из Поплар-Блафф, штат Миссури, прибыла моя мать Рода Рассел и моя сестра Элен Тернер. Увидав, как они расстроены, я забеспокоилась, что меня могут похоронить заживо. Это было не лишено основания – в те дни бальзамировали только богатых. Лишь только такая мысль пришла мне в голову, комната стала быстро бледнеть и я вдруг оказалась на открытом воздухе.

По широкой спирали я поднималась все выше и выше. Солнце светило ярче обычного, деревья были зелеными, и вообще все выглядело как на картине. Набрав скорость, я воспарила высоко-высоко, и тут вдруг почувствовала, что время возвращаться. Никто мне ничего не приказывал, но я понимала, что так необходимо.

Честно говоря, возвращаться в тесное тело мне совсем не хотелось, но некая сила быстро стала тащить меня вниз. Там я без особенного желания влилась – это слово здесь подходит больше всего – в свое неподвижное тело, чувствуя, как один за другим оживают все его органы. В своем теле мне было тесно и неудобно, и я нисколько не радовалась тому что вернулась.

Увидав, что мои глаза двигаются, удивленная сестра побежала за доктором. Третьего сентября 1923 года меня выписали из больницы.Я никогда не забуду того, что тогда пережила. Если это и есть смерть, чего же тогда ее бояться?».

Внетелесный полет

Какой бы удивительной ни была возможность людей видеть и сознавать происходящее под наркозом или во время ОВТ, еще более удивительной является способность в таком состоянии воспринимать окружающее на таких расстояниях, которые совершенно недоступны для обыкновенных человеческих органов чувств. Утверждение пережившей клиническую смерть женщины о том, что духовное зрение практически безгранично, абсолютно истинно. Пример, который приведен в работе одного из зарубежных исследователей проблемы ОВТ, лишний раз подтверждает невероятные способности сознания человека.

Как-то раз самолет ВВС Великобритании потерпел аварию при взлете с небольшого сельского аэродрома. На борту самолета находился врач и члены экипажа. Во время падения самолета врач был выброшен из кабины самолета. Он лежал на земле без всяких признаков жизни. Из впадины, в которой он оказался после аварии, здания аэродрома ему попросту небыли видны, но тем не менее он ясно увидел все этапы спасательной операции. Он вспоминал, что смотрел на пространство, где произошло крушение, с высоты около двухсот футов и видел свое тело, лежащее неподалеку. Видя, как уцелевшие после аварии бригадир и пилот бежали к нему, он недоумевал, к чему им это надо, желая в тот момент лишь одного – чтобы его оставили в покое.

Врач видел, как из ангара выехал автомобиль «скорой помощи» и сразу же заглох. Из него вылез водитель, завел мотор ручкой, вскочил в кабину, проехал немного и притормозил, чтобы захватить по пути санитара. Врач, лежавший без сознания на месте аварии, видел также, как «скорая» остановилась возле госпиталя, где санитар что-то взял с собой, а потом двинулась к месту аварии. В этот момент не приходящий в сознание доктор почувствовал, что он как бы удаляется от аэродрома, пролетает над Корнуоллом и с огромной скоростью несется над Атлантикой. Неожиданно это путешествие закончилось: придя в сознание, врач увидал, что ему дает раствор нюхательной соли санитар, которого он уже видел, «летая» вне тела над аэродромом. Последующее расследование обстоятельств аварии показало абсолютное соответствие всего, увиденного врачом, реальным событиям. Напомним, что сам врач был в этот момент без сознания.

Эту странную особенность видеть окружающее – да еще и на огромных расстояниях – в то время, когда обычные органы чувств «отключены», нельзя объяснить ничем, кроме способностью астрального тела воспринимать все происходящее без помощи физического зрения и слуха, а при этом еще и моментально перемещаться в пространстве. Сведения о «полетах» в астральном теле хорошо известны из эзотерической литературы. Люди, испытавшие такие состояния, не случайно ощущали себя летящими или парящими в пространстве – вероятно, именно так ведет себя выделившаяся из физического тела астральная оболочка…

 

 

Н.Ковалева

ред. shtorm777.ru

ПОХОЖИЕ ЗАПИСИ

shtorm777.ru

Как не бояться смерти? Что делать, если я боюсь смерти близких? Как перестать бояться смерти?

«Серия статей на тему смерти? Какой бред, это никто читать не будет! Это слишком мрачно», — сказала мне одна знакомая, когда посвятила я ее в план работы.

Мы неохотно говорим об этом. О том, что когда-нибудь обязательно коснется каждого.

О том, почему наше общество стремится закрыться от темы смерти, о своем собственном восприятии этой темы говорит актриса Чулпан Хаматова, соучредитель фонда «Подари жизнь!».

— Чулпан, не вспомните, когда вы впервые столкнулись со смертью?

— Когда ушел мой дедушка, я тогда училась в пятом классе. Все утро слышала сквозь сон, как мама говорила кому-то телефону, что дедушки не стало. Но это было для меня еще словно в пространстве сна, тем более, слышанное казалось настолько нереальным, что мне даже не пришло в голову, что речь о случившемся на самом деле.

И только когда я уже стала собираться в школу, мама сообщила мне о смерти дедушки. Первая реакция — непонимание и неверие: такого не может быть, чтобы дедушки совсем не стало, что я больше никогда его не увижу.

Самым пугающим в уходе дедушки было понимание, что теперь изменится моя жизнь, она не будет такой, как раньше. Ведь у меня не будет дедушки, который занимался моим воспитанием, встречал меня из школы. Дедушка очень активно присутствовал в моей жизни. Летом мы жили с ним вдвоем на даче, он ходил на рыбалку, потом жарил часов в пять утра пойманную рыбу, и мы с удовольствием ее ели. Когда родился младший брат, дедушкина забота досталась и ему. И вот я понимаю, что всего этого в моей жизни больше не будет, не будет такого, особенного детства с дедушкой!

Однажды он мне приснился, пришел ко мне в гости, мы разговаривали, и я как-то стала успокаиваться.

— Как изменилось ваше отношение к вопросу смерти с тех пор, как вы стали работать в фонде «Подари жизнь»?

— На самом деле, изменение моего отношения к смерти внутренне не связано для меня с понятиями «фонд» или «работа». Так получалось, что благодаря каким-то обстоятельствам, кто-то из лечившихся от лейкоза детей, которым мы пытались помочь, становился по-настоящему родным… И так случилось, что именно эти любимые дети уходили друг за другом. Одна потеря — смерть чудесной, дорогой для меня девочки, была особенно тяжелой.

Я даже стала задумываться, смогу ли дальше работать в фонде, поскольку было такое состояние, когда ты теряешь все ориентиры и почву под ногами, не понимаешь, как жить дальше. Был очень тяжелый, черный период. И вдруг мне звонит мама этой девочки и говорит: «Нам надо встретиться».

При встрече рассказывает, что ей приснилась дочка, стоящая на ярко освещенном солнцем пляже на берегу моря. И девочка сказала: «Мама, сейчас Чулпан очень тяжело, передай ей, чтобы она обо мне не беспокоилась, потому что мне хорошо, и светит солнце».

И вот это как-то меня спасло, помогло перестроиться.

Теперь у меня нет ощущения чего-то ужасного. Да, я понимаю, что это трагедия, что это очень тяжело. И это произойдет, конечно же, со всеми, уйдем мы, уйдут наши близкие и любимые люди. Но той эмоциональной потерянности, которая была у меня после смерти дедушки, у меня больше нет. Я понимаю: мне жалко в этой ситуации только саму себя, а для детей, которые ушли, наверное, смерть — все-таки некое освобождение.

После этого все последующие смерти, даже тех детей, которые были внутренне близки, я воспринимала по-другому. Да, мне больно, да, мне нечем дышать в этот момент. Но это происходит от ощущения собственного бессилия перед судьбой, перед тем, что я вместе со всеми своими друзьями и вместе с фондом пыталась сделать, может быть, даже больше, чем это требовалось, но все оказалось напрасным. Это ощущение обиды, боли, несправедливости опять связано именно с собой, а никак не с ушедшим.

Однажды, когда умер еще один мальчик, я в вдруг поймала себя на мысли, что у меня совершенно изменилось ощущение смерти: я ее перестала бояться.

То есть, сама смерть меня вообще не интересует. Да, все умрут. Что за этим будет, мы не знаем.

Но самое важное, что может быть, и на что мы можем повлиять — это процесс ухода, то есть это время, которое проходит между жизнью и смертью. Если мы говорим про смерть не внезапную, а предначертанную врачами, то, конечно отведенный человеку кусок жизни должен быть наполнен максимумом любви, света, тепла, уважения. Может быть, это как раз время для того, чтобы вспомнить, что мы люди, и мы умеем друг друга любить. Хотя об этом нужно помнить всегда и бережно относится к друг другу, помня, что каждый может уйти и неожиданно, мгновенно…

— Когда, как вам кажется, у человека возникает осознанное ощущение, что человек смертен?

— Мне кажется, тема смерти возникает в тот момент, когда люди понимают: они должны жить и любить каждое подаренное мгновение жизни, стараться не поссориться со своими близкими и любимыми людьми, успевать сделать им приятное. То есть, ценить эти секунды, которые у нас есть пока, потому что никто не знает, как он может столкнуться со смертью. Свалится ли это кирпич, как у Булгакова, на голову, либо это будет какая-то долгая болезнь. То есть, ощущение смерти — в ощущении жизни.

— Сегодня люди боятся стареть. Связано ли это со страхом смерти?

— Боязнь старости связана со страхом потерять власть над своим телом. Стать беспомощным. Например, ты можешь взять сам зубную щетку, почистить сам зубы. А в старческой немощи, если вдруг у тебя откажут руки, ноги и так далее, тебе придется кого-то просить об этом. Страх уйдет, если перед глазами человека будут примеры достойной старости, когда люди не испытывают боли, не испытывают унижения от того, что сами не могут что-то сделать. А это возможно только если каждый поймет: рано или поздно такое может случиться со мной, значит, нынешним старикам нужно оказывать посильную помощь, стремиться к тому, чтобы старость не была страшной и унизительной.

— Но наше общество чаще не хочет думать ни о старости, ни о смерти, стараясь закрыться от этого.

— Да. Но это же просто от необразованности, от какой-то тотальной деформированности сознания, от отсутствия информации и от нежелания погрузиться в эту тему. Люди не хотят думать, что все равно мы все умрем. Это вообще удел малоразвитых людей — закрыть глаза на чужую беду и думать: «только бы нас не коснулось». Коснется рано или поздно.

Сегодня российское общество — общество Средневековья — темное, необразованное, тотально зацикленное на ежеминутном пожирательстве под девизом «Бери от жизни все!». А если бы люди не забывали, что мы все когда-нибудь уйдем, им не нужны были бы миллионные капиталы, не нужно было бы обманывать друг друга. Они бы знали, что никакие деньги никогда в жизни от смерти не спасали и не спасут.

— А как на Западе обстоит дело в обществе с отношением к смерти?

— Наверное, все-таки чуть-чуть получше, хотя бы потому, что там есть адекватная реакция на понятие «хоспис», например. Там смерть и подготовка к ней — это тоже часть жизни, и она должна быть достойной. Человек не должен мучиться. Он должен прожить тот отведенный ему судьбой участок жизни в болезни или в старости достойно, как человек.

У нас тема смерти звучит лишь на уровне расчлененки в дешевых детективах. Больше ее не трогают вообще. Это какое-то запретное, темное, мутное, необъяснимое поле, в которое как будто никто никогда не будет входить.

Изменится ли ситуация, зависит от нас с вами — от журналистов, от людей, которые занимаются искусством, которые пишут книги, работают на телевидении. От людей, в какой-то степени направляющих эмоции современников, которым некогда задуматься над теми или иными вопросами.

Ты не можешь объяснить ребенку, а тем более взрослому человеку, почему пятью пять — двадцать пять, пока он не начнет понимать таблицу умножения в принципе. Поэтому разговаривать на какие-то важные темы нужно обязательно. Даже если сами люди не хотят этого слышать.

Человек так устроен, он не хочет задумываться, не хочет в принципе помогать другому. Ему проще сделать что-нибудь удобное, легкое для себя. Он не рефлексирует на эту тему, он не ходит так далеко. Если человек вовремя не прочитал книжек, не послушал музыки, у него не было перед глазами правильного примера и он не самообразовывался, он в принципе так устроен, что ему надо только есть, спать и справлять свои малые и большие нужды. Всё. Если его не наполнять чем-то другим, то это будет животное.

Если не говорить на тему смерти, то так и останется ощущение: смерти нет, она лишь то, «что бывает с другими». Я сегодня жив, я сегодня поел, выпил, и мне хорошо.

— Как говорить с людьми о смерти? Нужно ли обсуждать эту тему с детьми?

— С детьми надо разговаривать на одном языке, а с подростками — на другом языке. Со взрослыми людьми — на третьем языке. Наверное, там еще будет четвертый, пятый, шестой, седьмой, в зависимости от человека, но говорить об этом, конечно же, надо. Потому что если ребенку изначально объяснять, подготавливать к тому, что такое в жизни случается, у него не будет такой реакции, как у меня была на смерть дедушки.

С детьми можно обсуждать тему на примерах героев кино, через сказки, притчи, христианские понятия.

— На ваш взгляд, нужно ли человеку называть смертельный диагноз? Или не стоит пугать его?

— Здесь — противоборство так называемой советской медицины и сегодняшнего взгляда медиков на этот вопрос.

Мне кажется, говорить нужно. Я в этом уверена. Если бы со мной произошло такое, если бы я заболела, то точно хотела бы знать свой диагноз, потому что тогда человек иначе начинает ценить оставшееся время, по-другому распределять. Он может подготовить своих близких, себя.

Не должен человек уходить в незнании, ничего не понимая, в каком-то протесте против непонятной болезни, в скандалах со своими родственниками, которые неизбежно случаются в стрессовых ситуациях, в ощущении постоянного обмана, в обвинениях (ведь раз люди лгут, значит — виноваты).

— Вы боитесь смерти?

— Нет, я не боюсь смерти. Мне очень жалко, что, если вдруг так случится, и я могу не увидеть свадьбы своих детей или не увидеть внуков. Не боюсь потому, что мне никто не сказал, что там, за этой границей? Может быть, солнце и пляж.

— Доводилось ли вам видеть случаи достойного ухода людей?

— В ФНКЦ (Федеральный научно-клинический центр детской гематологии, онкологии и иммунологии им. Дмитрия Рогачева) в момент ясного понимания, что ребенку нельзя помочь, ему разрешено все. Если ребенок захотел, чтобы ежик в палате у него жил, у него будет жить ежик, собаку — разрешат собаку, аквариум — аквариум. То есть, к счастью, в нашей стране есть такие врачи, которые понимают, что смысл их работы не только в отчете перед главным врачом, перед Министерством здравоохранения за оборот койко-места, а еще и в самом ребенке. Я была свидетелем, когда мама ушедшего ребенка успокаивала рыдающую женщину-доктора. В каком-то покое, душевном равновесии объясняла врачу, который из всех сил стремился помочь ее ребенку и не смог, что раз так случилось, значит, так надо.

Беседовала Оксана Головко

www.pravmir.ru

Я больше не боюсь смерти — Альтернативный взгляд Salik.biz

Теперь я не боюсь смерти

Нет ничего удивительного в том, что так называемый внетелесный опыт заставляет переживших его людей по-новому посмотреть на проблемы жизни и смерти, начать думать о духовной природе собственного существа и о сути явления, которое мы называем смертью. Довольно часто этот опыт изменяет все мировоззрение человека, максимально приближая его к взглядам… эзотерических философских учений Востока, утверждающих о многомерности человеческого существа и о жизни после смерти тысячелетия тому назад!

Вот какие дают описания новым мироощущениям, возникшим благодаря «опыту вне тела», пережившие его при клинической смерти люди.

• В 28-ми летнем возрасте Констанция Клуна перенесла сложную операцию на сердце. Сразу после операции, находясь под воздействием анестезии, она испытала удивительное состояние, заставившее ее взглянуть на мир и саму себя по-иному. Перед ней, озаренная каким-то необычным светом, прошла вся панорама ее жизни. Девушка увидала себя вначале маленьким ребенком, потом молодой девушкой и наконец, зрелой женщиной. «По мере раскрытия моего сознания, более чуткими становились и мои органы чувств», – рассказывает Констанция. – Я могла видеть, происходящее у меня за спиной, в соседней палате и даже в более отдаленных местах. Почему-то мне подумалось, смогу ли сейчас закрыть глаза, и сразу же постаралась это сделать. Ничего не вышло! Я более не владела своим телом. «Наверное, я умерла», – подумала я. Но почему тогда я могу думать, слышать и видеть лучше, чем когда-то еще?

Неожиданно откуда-то извне на меня излились мощные волны эмоций, исходящие от моих родителей, прибывших из Вашингтона. Обостренная чувствительность дала мне возможность с недоступной прежде силой понять и ощутить ту скорбь, которую они испытывали.

Передо мной продолжала разворачиваться моя жизнь, но теперь я уже понимала ее смысл. Вся горечь куда-то пропала, я осознавала что значило каждое событие и его место в общем ряду. И хоть много из того, что в этот день казалось мне кристально ясным, впоследствии снова стало от меня скрыто, я никогда не смогу забыть то ощущение вечного порядка и высшей справедливости, которое овладело мной в эти минуты.

С чувством радости и удивления я впервые увидала, какой являюсь на самом деле. Я любовалась своим телом, зная, что каждая его клеточка связана с живой душой, все еще находящейся в этой мертвой физической оболочке.

Осознав свое состояние, я абсолютно спокойно пришла к выводу, что уже мертва и должна вот-вот оставить свое физическое тело. Мне казалось, что я слышу и ощущаю, как рвется множество тоненьких нитей, – и вот я оказалась совершенно свободна.

Я хорошо запомнила, какой бесформенной и бесцветной тогда стала. Взлетев вверх подобно мыльному пузырю, я тут же с легкостью опустилась на пол и стала в полный рост. Мое обнаженное тело было как будто абсолютно прозрачным. Смутившись собственной наготы, я поторопилась к двери, но когда оказалась возле ее, оказалось, что я уже одетая!

Повернувшись, я нечаянно задела одного из врачей, но, к моему удивлению, его рука беспрепятственно прошла через мою. Я быстро посмотрела ему в лицо – заметил ли он что-то, но нет: доктор стоял, пристально глядя в сторону кровати, на которой я только что лежала.

Мне неожиданно показалось странным, что я могу не просто воспринимать окружающее, но так-же видеть сквозь предметы – к примеру, сквозь доктора. Сейчас я смогла даже рассмотреть еле заметный шов на спине ночной рубахи, надетой на лежащее в кровати тело. Присмотревшись, я заметила невероятно тонкую нить – не толще паутинки – которая тянулась к моему телу и соединялась с ним у самой шеи. Вероятно, при помощи этой нити я и могла пользоваться глазами. Повернувшись, я двинулась по коридору.

Вдруг прямо передо мной появилось маленькое черное облако, и я поняла, что надо остановиться. Энергия начала меня покидать – не осталось сил ни шевелиться, ни думать. Руки беспомощно повисли, плечи и голова поникли, и больше я уже ничего не помню.

Без каких либо усилий с моей стороны мои глаза неожиданно открылись, и я с изумлением увидала свои руки, как говорится, из плоти и крови. Поняв, что я возвратилась в собственное тело, я с удивлением и с разочарованием сказала: – Что такое со мной произошло? Неужели мне надо будет когда-то умирать еще раз?

Теперь я прекрасно осознаю, что это так, но я больше не боюсь смерти. Я могу утверждать это как человек, который уже прошел часть пути и потом возвратился обратно. То, что произошло, научило меня, как надо жить».

• А вот какими ощущениями сопровождался «посмертный» опыт Грейс Джейко. «Что такое смерть, мне довелось узнать в 1923 году. 14 августа во время обеда я упала в обморок в нашем доме в Бринкли, штат Арканзас, и мой муж Тед Клемонс быстро отвез меня в больницу. Там врачи обнаружили у меня гнойный аппендицит и немедля отправили на операцию.

Под воздействием наркоза я быстро впала в забытье и неожиданно обнаружила, что могу видеть сквозь стены! Я словно стала выше всех ростом и, казалось, могла видеть все сразу.

Я увидела движущихся по коридору медиков и посетителей, могла слышать их разговоры. Одна из медсестер-практиканток прошептала другой, что сейчас оперируют безнадежную больную. В маленькой больнице была лишь одна операционная, так что речь, конечно, шла обо мне. Я чуть не рассмеялась ей в лицо. Что за глупости! Ведь я чувствую себя замечательно!

Вдруг я вспомнила о своей матери. Подойдя к медсестре, которая подготавливала меня к операции, я взяла ее за руку и сказала: – Сестра, будьте добры, передайте моему мужу, чтобы он вызвал наших родных.

Она меня как будто не слышала, но слегка вздрогнув сказала санитарке: – Спросите мистера Клемонса, не нужно ли нам кого-то вызвать. Сам он так расстроен, что навряд ли об этом подумал.

Санитарка подошла к бледному как полотно Теду – моему мужу – и тот сразу пошел звонить.

Спустя несколько часов двери операционной открылась и из нее выкатилась накрытая простыней тележка, за которой следовали анестезиолог, медсестра и хирург – доктор Блантон. Тед держал открытой дверь в мою палату и, когда они вошли, я проникла следом. Я стояла в углу, и наблюдала за тем, как мое неподвижное тело уложили на кровать и укрыли одеялом, оставив только место для стетоскопа, который доктор Блантон немедленно пустил в ход. Послушав меня несколько секунд, он повернулся к Теду.

– Мистер Клемонс, мы делали все, что могли, но этого, возможно, недостаточно. Она уже на протяжении нескольких часов находится без сознания. Если хотите, побудьте рядом с ней, но не пытайтесь разговаривать – она вас не слышит.

Как же – без сознания! Доктор сразу ушел, а медсестра устроила дежурный пост возле моей кровати, время от времени проверяя пульс. Устав от разговоров о моей неминуемой смерти, я вышла в коридор. Никогда еще я не чувствовала себя более живой и энергичной.

Несколько часов спустя из Поплар-Блафф, штат Миссури, прибыла моя мать Рода Рассел и моя сестра Элен Тернер. Увидав, как они расстроены, я забеспокоилась, что меня могут похоронить заживо. Это было не лишено основания – в те дни бальзамировали только богатых. Лишь только такая мысль пришла мне в голову, комната стала быстро бледнеть и я вдруг оказалась на открытом воздухе.

По широкой спирали я поднималась все выше и выше. Солнце светило ярче обычного, деревья были зелеными, и вообще все выглядело как на картине. Набрав скорость, я воспарила высоко-высоко, и тут вдруг почувствовала, что время возвращаться. Никто мне ничего не приказывал, но я понимала, что так необходимо.

Честно говоря, возвращаться в тесное тело мне совсем не хотелось, но некая сила быстро стала тащить меня вниз. Там я без особенного желания влилась – это слово здесь подходит больше всего – в свое неподвижное тело, чувствуя, как один за другим оживают все его органы. В своем теле мне было тесно и неудобно, и я нисколько не радовалась тому что вернулась.

Увидав, что мои глаза двигаются, удивленная сестра побежала за доктором. Третьего сентября 1923 года меня выписали из больницы.

Я никогда не забуду того, что тогда пережила. Если это и есть смерть, чего же тогда ее бояться?».

Внетелесный полет

Какой бы удивительной ни была возможность людей видеть и сознавать происходящее под наркозом или во время ОВТ, еще более удивительной является способность в таком состоянии воспринимать окружающее на таких расстояниях, которые совершенно недоступны для обыкновенных человеческих органов чувств. Утверждение пережившей клиническую смерть женщины о том, что духовное зрение практически безгранично, абсолютно истинно. Пример, который приведен в работе одного из зарубежных исследователей проблемы ОВТ, лишний раз подтверждает невероятные способности сознания человека.

Как-то раз самолет ВВС Великобритании потерпел аварию при взлете с небольшого сельского аэродрома. На борту самолета находился врач и члены экипажа. Во время падения самолета врач был выброшен из кабины самолета. Он лежал на земле без всяких признаков жизни. Из впадины, в которой он оказался после аварии, здания аэродрома ему попросту небыли видны, но тем не менее он ясно увидел все этапы спасательной операции. Он вспоминал, что смотрел на пространство, где произошло крушение, с высоты около двухсот футов и видел свое тело, лежащее неподалеку. Видя, как уцелевшие после аварии бригадир и пилот бежали к нему, он недоумевал, к чему им это надо, желая в тот момент лишь одного – чтобы его оставили в покое.

Врач видел, как из ангара выехал автомобиль «скорой помощи» и сразу же заглох. Из него вылез водитель, завел мотор ручкой, вскочил в кабину, проехал немного и притормозил, чтобы захватить по пути санитара. Врач, лежавший без сознания на месте аварии, видел также, как «скорая» остановилась возле госпиталя, где санитар что-то взял с собой, а потом двинулась к месту аварии. В этот момент не приходящий в сознание доктор почувствовал, что он как бы удаляется от аэродрома, пролетает над Корнуоллом и с огромной скоростью несется над Атлантикой. Неожиданно это путешествие закончилось: придя в сознание, врач увидал, что ему дает раствор нюхательной соли санитар, которого он уже видел, «летая» вне тела над аэродромом. Последующее расследование обстоятельств аварии показало абсолютное соответствие всего, увиденного врачом, реальным событиям. Напомним, что сам врач был в этот момент без сознания.

Эту странную особенность видеть окружающее – да еще и на огромных расстояниях – в то время, когда обычные органы чувств «отключены», нельзя объяснить ничем, кроме способностью астрального тела воспринимать все происходящее без помощи физического зрения и слуха, а при этом еще и моментально перемещаться в пространстве. Сведения о «полетах» в астральном теле хорошо известны из эзотерической литературы. Люди, испытавшие такие состояния, не случайно ощущали себя летящими или парящими в пространстве – вероятно, именно так ведет себя выделившаяся из физического тела астральная оболочка…

Н. Ковалева

salik.biz