Люси Монтгомери «История Энн. Энн документ


Энн ветемаа - Документ - стр. 1

Энн Ветемаа

Святая Сусанна, или Школа мастеров

Комедия с чудесами в трех действиях

Действующие лица

ан н е-Ма и.

Г о г а, он же Вова, он же Гаго.

Антон, он же Альберт.

Э д у а р д, он же Кристьян.

Помощник режиссера.

Действие первое

Картина первая

Просторная комната, производящая немно­го мрачное впечатление. На первый взгляд ее можно принять за музей, так как все стены увешаны картинами и гравюрами — преимущественно религиозного содержа­ния. Лица святых и великомучеников, вы­полненные в тусклых тонах, и резные по­золоченные рамы говорят о том, что это древнее искусство. От всех предметов — кресла-качалки, статуэток, люстры, книж­ных полок, стола и стульев, от обоев и гол­ландской печи с изразцами — веет прош­лым столетием. О современности напоми­нает лишь огромный стереофонический про­игрыватель с двумя колонками.

Анне-Май, женщина лет пятидесяти — пятидесяти пяти, озабоченно разглядывает стену, по которой стекает струйка воды. Видимо, неполадки в водопроводе. Огром­ное серебряное блюдо, которое Анне-Май поставила на пол, до краев наполнено во­дой. В облике Анне-Май, несмотря на ее возраст, есть что-то детское. У нее весьма затейливая, с кудряшками, прическа, кото­рая явно не соответствует ее длинному, ни­же колена, темному и немного монашеско­му платью. Анне-Май с потерянным видом ходит вокруг блюда, с испугом смотрит на потолок и скрывается в соседней комнате. Звонит по телефону. Мы слышим ее голос.

Анне-Май. Я вас снова беспокою... Да... Да... Вы уже узнали меня по голосу? Очень при­ятно. Неужели давно выслали... Большое спасибо!

Звонят за дверью. Мы слышим, как хозяй­ка открывает дверь. Неясные голоса.

Слава богу, наконец-то, наконец-то. Нет, ничего у меня не горит, скорее — наоборот.

Мои картины в опасности. Они очень чув­ствительны к влаге.

Входит Г о г а — молодой черноглазый во­допроводчик. В руках ящик с инструмента­ми. В Тоге чувствуется южная кровь, воз­можно, даже цыганская. Он осматривает стену, затем обводит взглядом комнату. Если у Гоги и есть акцент, то едва улови­мый, и не надо это подчеркивать.

Го г а (удивленно). Шикарно живете, хозяюшка!

Анне-Май (смущенно). Да, это средневековое искусство. Покойный муж был его боль­шим поклонником. Это очень ценные кар­тины... Думаете, справитесь с этим навод­нением?

Гога. Справимся, хозяюшка! (Вынимает гаеч­ный ключ, паклю и т. д. Взгляд его задер­живается на стуле, но встать на него он не решается — слишком изысканный.) Табу­ретка у хозяйки найдется?

Анне-Май. Это самые обыкновенные стулья. Так и быть. (Уходит в соседнюю комнату, возвращается с какой-то скамеечкой на гнутых ножках.)

Гога смотрит на скамейку уважительно и с удивлением.

Это скамейка не старинная. Обычная ими­тация — начало прошлого века. На ней мы держали «ошку...

Гога. Порядок. А подстелить найдется?

Анне-Май. Вот этот коврик.

Гога рассматривает коврик — с красивой вышивкой.

Он не представляет никакой ценности... Тривиальная вышивка...

Гога снимает ботинки. Носки порвались — сверкают пятки, но Гога ничуть не смущен. Залезает на скамейку.

(Смотрит на Гогины голые пятки со сме­шанным чувством растроганности и смуще­ния. Вдруг что-то вспомнив, неуверенно.) Мне кажется, принято, чтобы... мастера предъявляли свои аттестаты. Конечно, мне все равно. Я вам полностью доверяю, но, наверно, любой уважающий себя мастер обидится, если... если...

Гога. Такой бумажки у меня с собой нет. Да и к чему она?

Анне-Май. Ну... чтобы вы были уверены... что я уверена... что имею дело с настоящим специалистом... Вы просто не носите ее с собой... Ясно. Мой дядюшка был дипломи­рованный мастер-корсетник. У него был но­тариально заверенный аттестат, который

висел под стеклом над его рабочим столом. (Бросает взгляд на паклю.) При вашей профессии тем более...

Го г а. Нету у меня никакой бумажки ни под стеклом, ни на стекле... Просто нету.

ан не-Май. Вообще нет? (Озабоченно.) Я не знаю... Разве так бывает?

Го г а (весело). Я тоже не знаю. А может, пусть вода еще потечет немного? Как хозяюшка желает?

Анне-Май. Как вы сами считаете? Если спра­витесь. Эти трубы очень сложные. Так ска­зать, античные.

Гога. Труба есть труба.

Анне-Май (решительно). Ладно, я беру ответ­ственность на себя. Я буду защищать вас!

Гога. От кого?

Анне-Май. Если будут неприятности... Если мастера потом останутся недовольны ва­шей работой...

Гога. Какие мастера?

Анне-Май. Эти... обыкновенные.

Гога. Видно, хозяйка… как бы... немного ото­шла от жизни...

Анне-Май. Вот именно! Я вдова. Но я бы очень хотела снова столкнуться с жизнью.

Гога. Ничего, еще столкнетесь.

Анне-Май (радостно). Вы так думаете?

Гога. А теперь я ненадолго перекрою воду.

Анне-Май. Если вы это сделаете, я не смогу приготовить угощение.

Гога. Хозяйка ждет гостей? Вы собирались угостить их водой?

Анне-Май. Нет, вас. Я бы сварила яйца. Это блюдо удается мне лучше всего... Вы люби­те вкрутую или всмятку?

Гога. Какие угодно.

Анне-Май. Тогда я приготовлю по своему ре­цепту.

Гога. У хозяйки есть свой рецепт?

Анне-Май. Да. По моему рецепту надо варить пять минут. Леопольд сказал, что это са­мый хороший рецепт... Я схожу наберу во­ды. (Уходит на кухню.)

Гога косится на картины, он словно поба­ивается их. Прислушиваясь, выстукивает печь. Выдвигает ящик буфета, берет горсть старинных украшений, монет, медальонов. Словно пугается. Быстро бросает их обрат­но в ящик, колеблется, все же берет одну вещицу и кладет себе в карман. Встает на скамейку. Возвращается Анне-Май, при­ближается к нему и поддерживает его сзади.

Гога (вздрагивает). Что такое?

Анне-Май. Я поддерживаю вас, чтобы вы не упали.

Гога. Не напирайте!

Анне-Май (робко отходит). Прошу проще­ния... Сколько яиц вы зараз съедите?

Гога (хмуро). Сколько предложите.

Анне-Май (весело). Прекрасно!

Гога (разглядывает обои). Что за странные обои? Будто матерчатые. Ни разу не ви­дел таких.

Анне-Май (смущенно). Это очень старые обои. Мы их подновили.

Гога. Что-что?

Анне-Май. Это штофные обои из одного ста­ринного французского поместья. Недалеко от Орлеана. Мой муж восстановил их и на­клеил на тонкую основу. Я и сама подумы­вала, что надо бы их сменить. В магазинах иногда бывают очень миленькие обои — с незабудками, розами и... Но мой муж лю­бил только старинные вещи.

Гога. Если хозяюшка пожелает, можно сме­нить. На новые. Хоть с розами, хоть с чем.

Анне-Май. Думаете, это возможно? Я бы... хорошо заплатила.

Гога (честно). Но если они шибко ценные, то я не знаю... стоит ли тогда...

Анне-Май (живо). Конечно, стоит. Если бы вы знали, молодой человек, как мне надое­ло все это старинное и ветхозаветное. Я бы хотела, чтобы меня окружали про­стые, чистые, современные вещи. А эти только пыль собирают, ужасно собирают пыль. Конечно, с одной стороны, они напо­минают мне о дорогом муже... но ведь нельзя вечно жить воспоминаниями. Я жи­ла уже целых десять лет. Что вы думаете насчет этого?

Гога. Насчет чего?

Анне-Май. Разумно ли посвятить себя навеки одним воспоминаниям?

Гога. Я почем знаю. Послушайте, у вас вода вскипела!

Анне-Май. Сию минуту. (Бежит на кухню.)

Гога осматривает комнату, снова выстуки­вает печку, колупает обои, разглядывает люстру.

(Возвращается. Решительно.) Я считаю, что жить одними воспоминаниями противо­речит духу времени. Это не движет жизнь вперед.

Гога. Может быть... А эта печка... тоже загра­ничная? Такие старинные плитки с картин­ками, будто тарелки.

Анне-Май. Фаянс. Это из Голландии.

Гога (почти с испугом). Хозяйка хочет изба­виться и от печки?

Анне-Май. Я подумывала. Мне хотелось бы что-нибудь попроще.

Гога. На этих плитках можно зашибить хоро­шую деньгу.

Анне-Май. О, деньги — это не главное. На мою жизнь мне хватит. Но эта печка... во-первых, она больше не тянет, а еще... когда я вечерами смотрю на нее, мне делается

так грустно... У этой печки любил сижи­вать мой Леопольд и рассматривать старые рукописи, каталоги по искусству или ка­кую-нибудь средневековую реликвию... (Мечтательно.) Да, это были восхититель­ные вечера... Я заучивала все, что он за­ставлял: разные названия, имена, даты. Он хотел, чтобы я занималась самообразова­нием или же наводила красоту. Леопольд заставлял, чтобы я делала себе педикюр, а особенно ему нравилось, когда я накла­дывала себе на лицо маску. Когда у меня была наложена маска, я его не могла от­влекать. Ведь мне приходилось сидеть не­подвижно.

Гога. Педикюр, маска... Видно, детишек у вас не было?

А н н е - М а и. Да, детьми нас судьба обделила. Мой муж перенес в детстве свинку. В очень трудной форме. Но мы прожили с ним дружно! Долгие вечера среди книг и кар­тин. Это было очень весело. Особенно нра­вились Леопольду пляски смерти. А еще наше собрание церковной музыки! Грего-рианские хоралы! Какой оптимизм! И боль­шая коллекция траурных маршей. Знаете, они так бодрят! И все же мне хотелось бы сменить обои и поставить новую печку... Может, вы посоветуете кого-нибудь из ма­стеров?

Гога. Мастеров? Это можно. Хоть сейчас могу позвонить. Где у вас телефон?

А н н е - М а и. В соседней комнате.

Гога. Нет ничего проще, чем найти мастеров в такой дом! Так я позвоню? Наша конто­ра через дорогу. Они мигом будут тут. Только если потом хозяюшка не будет жа­леть...

Анне-Май. Жалеть? О нет!

Гога идет звонить. Анне-Май включает стереофонический проигрыватель. Аскетиче­ский, монотонный грегорианский хорал. Не­обычно звучат фальцеты в этой комнате, среди сакрального искусства. Поблескива­ют золотом рамы. Гога возвращается. Не­которое время оба слушают музыку.

(Выключает проигрыватель.) Прекрасные

давние времена...

Гога. Хозяйка считает эту музыку веселой? Анне-Май. Разумеется. Правда, у меня самой

абсолютно нет музыкального слуха, но

Леопольду эта музыка очень нравилась.

И Леопольд был большим оптимистом,

жизнелюбом.

За дверью звонят. Анне-Май и Гога идут открывать.

Первый голос. Антон Кунксман. Печник. Чрезвычайно приятно...

Второй голос. Эдуард Пютть. Маляр. Прият­но до чрезвычайности. Третий голос. Анне-Май, хозяйка дома.

Все входят в комнату. Антон — худоща­вый, энергичный, живой, лет пятидесяти, подчеркнуто изыскан на манер полуинтел­лигента старшего поколения. Эдуард — крепкий, атлетического сложения, ему око­ло тридцати — рядом с Антоном кажется огромным и грубоватым. Его мускулистые руки сплошь покрыты татуировкой. Эду­ард смахивает на морского волка или цир­кового силача.

Антон. Хозяйка думает, мы смогли бы ей по­мочь? (Обводит взглядом комнату, не мо­жет скрыть своего изумления.)

Эдуард стоит в дверях, он настолько оше­ломлен, что не может рта раскрыть.

Мда... Эдуард, мы попали к культурным людям. Это здорово, что ты наконец мо­жешь повысить свой общеобразовательный уровень.

Анне-Май. Присядьте же, наконец!

Антон. Благодарим. Присядем, Эдуард.

Садятся.

Чем мы можем быть полезны хозяйке? Гога. Хозяйка хочет новые обои. И новую печку.

Многозначительное молчание.

Анне-Май. Да, мне хотелось бы что-нибудь попроще. Мой покойный муж был специа­листом по средневековому искусству. Я то­же люблю все это, но я уже десять лет оплакиваю его. А теперь мне хотелось бы шагать в ногу со временем.

Антон. Золотые слова, позвольте заметить. В ногу со временем... И какие именно обои хозяйка желает?

Анне-Май. Какие-нибудь с розочками. Или с незабудками.

Антон. Такие, конечно, будет нелегко достать... Но постараемся. А как эти, старые? (Вста­ет, трогает обои почти дрожащей рукой.) Конечно, Они только моль разводят, и, из­вините, они отжили свой век. Но если хо­зяйка ничего не имеет против, я бы взял их себе. У меня чердак, там...

Анне-Май. Ой, на чердак их не стоит выно­сить. Вы смогли бы их выгодно продать какому-нибудь скупщику. Ведь эти обои представляют антикварную ценность.

Антон. Вы считаете? Отчего же вы сами не продадите их, если говорите, что они пред­ставляют какую-то ценность... Ведь кое-что

за них можно выручить. Если, конечно, ак­куратно содрать со стены, что, впрочем, не­легко.

Г о г а. Деньги хозяйку не волнуют. У нее их до­статочно.

Антон. Гога! Что за чушь ты несешь! Никогда ни у кого не бывает денег достаточно.

А н н е - М а и. Но у меня, слава богу, их дейст­вительно хватает. По крайней мере до кон­ца своих дней я обеспечена.

Антои и Эдуард (в один голос). Да-а?!

Анне-Май. Товарищи должны извинить меня, но мие нечем их угостить. Я не могла пред­видеть такое...

Антон. Нам ничего не надо. Мы трезвенники.

Анне-Май. Я не имела в виду алкоголь.

Антон. Правильно, что не имели. У нас дру­гие интересы.

Эдуард. Духовные. Антон у нас король викто­рин. Он неоднократно защищал честь на­шей стройконторы. (Последующая речь его звучит как заученная, неоднократно повто­рявшаяся.)

Антон. Ты преувеличиваешь... Но вообще-то приходилось...

Анне-Май. Как это чудесно! В последнее вре­мя редко можно встретить человека с ши­роким кругозором.

Эдуард. Антон выступал по телевидению два­дцать третьего апреля тысяча девятьсот семьдесят второго года и девятого июня тысяча девятьсот семьдесят третьего года. Он ответил на вопрос — каково процент­ное содержание жира в Мертвом море.

Антон. Не жира, а соли, соли...

Эдуард. И число кузин Людовика Тринадца­того.

Антон. Что тут особенного?

Эдуард. Антон знает тайны гробницы Тутан-хамона.

Антон. Будет тебе, Эдуард! Кто их не знает?

Эдуард. Антон знает все имена Моцарта.

Антон. Ну, их должен знать каждый культур­ный человек. Как-никак, великий компози­тор. Вольфганг Амадей... (Начинает пере­числять.)

Анне-Май присоединяется к нему, опережа­ет его, называя все двадцать три имени.

Анне-Май (смеясь). Такие факты я была обя­зана знать. Иначе Леопольд устроил бы разнос. В таких вещах он был неумолим.

Гога. Это ее покойный муж.

Анне-Май. Моцарта Леопольд недолюбливал. Считал его модернистом и авангардистом. Правда, его «Реквием» он в какой-то мере признавал... Ой, мои яйца!..

Эдуард. Какие еще яйца?

Анне-Май. Я сварила для нашего Гоги яйца. Сейчас принесу. А Гога может пока поде-

литься с вами нашими планами. (Уходит на кухню.)

Эдуард (слегка враждебно). Наш Гога...

Антон. Наши планы... (Изучает печь, обои, люстру.) Настоящий штоф! Без дураков! В старину такой встречался в некоторых усадьбах.

Гога. Это из Франции. А печь — голландский фаянс.

Эдуард (передразнивая). «Денег у меня, сла­ва богу, достаточно». Это надо же!

Антон. Эдуард, ради бога, не ковыряй в но­су! А какие у тебя ногти! Мы должны про­извести благоприятное впечатление. Здесь есть чем поживиться. Гога, ты молодчина, что позвал нас. Антон Кунксман не оста­нется в долгу. А какие картины! Перво­классные репродукции!

Анне-Май (появляется в дверях). Это ори­гиналы! Могу показать каталог. Несколь­ко старых фламандцев, одна гравюра Дю­рера. (Ставит на стол таз с вареными яй­цами. В руках у нее рюмки для яиц и ложки. Протягивает все это гостям.) От­ведайте, Леопольд очень любил яйца. Я сварила для Гоги, но, может, и вам хва­тит.

Антон. Для Гоги? Целый таз?

Анне-Май. Он сказал, что сможет съесть ровно столько, сколько дадут.

Антон. Гога, где твоя тактичность?

Анне-Май. Ничего. (Нежно.) Мне так нра­вится смотреть, как молодые люди едят. Растущий организм нуждается в амино­кислотах... Значит... вы считаете, что мож­но достать красивые обои? С розочками? Они очень утешили бы мое старое сердце...

Антон. Старое сердце... Хозяйка шутит. Ма­дам выглядит как фрагариа семперфло-ренс. Переведи, Эдуард! Что-то я не со­ображу.

Эдуард (заученно). Земляника садовая. Мно­голетнее травянистое растение семейства розовых, пятьдесят шесть хромосом. Антон по вечерам увлекается ботаникой.

Антон. У меня два крохотных парника, сугубо для экспериментов.

Анне-Май. Земляника... Скажете тоже... Прямо в краску вгоняете.

Антон. Обои достанем именно такие, какие хо­зяйка пожелает. Ради такой приятной ма­дам пойдем в огонь и воду.

Анне-Май. О расходах не беспокойтесь. (Неуверенно.) Простите, но не хотели бы вы называть меня «товарищ»? «Мадам» звучит как-то странно... Конечно, если вы не против.

Антон. Как угодно, товарищ хозяйка дома.

Анне-Май. «Товарищ хозяйка дома» - не­плохо. Но лучше называйте меня просто Анне-Май. А я, если позволите, буду на-

зывать вас просто Антоном и Эдуардом. Ведь мы должны стать одной семьей. Не так ли, Антон и Эдуард?

Антон. Так точно, Анне - Май.

Эдуард. Так точно, Анне-Май! И не оста­навливаться перед расходами.

Анне-Май. Деньги не принесли еще никому счастья. Самое чудесное время было у нас с Леопольдом тогда, когда мы жили без­заботно, как перелетные птицы. Это было задолго до того, как Леопольд стал ма­гистром и доктором. Когда у нас за душой не было ни гроша и мы скитались по Ев­ропе. Леопольд подрабатывал тем, что ре­ставрировал алтарные росписи в церкви. Деньги только портят людей. А вы как ду­маете?

textarchive.ru

Люси Монтгомери «История Энн - Документ

Люси Монтгомери. «История Энн. Книга 2»

Перевод с английского Р. Бобровой

Художник В. Родионов

Энн в Редмонде

Глава первая ТЕНЬ ПЕРЕМЕН

– Урожай убран, и лето закончилось, – сказала Энн Ширли, глядя на оголенные поля. Они с Дианой собирали яблоки в саду Грингейбла и сейчас отдыхали от своих трудов в солнечном углу сада, овеянном ароматами папоротников, которые ветер приносил из леса.

Все вокруг дышало осенью. Вдали глухо вздыхало море, поля были покрыты пожухлой стерней, долина вокруг ручья лиловела астрами, а Лучезарное озеро светилось спокойной прозрачной синевой осени, совсем не похожей на переливчатую голубизну весны или густую лазурь лета.

– Что ж, – улыбнулась Диана и покрутила на пальце свое новое кольцо, – неплохое было лето – и так хорошо закончилось – свадьбой мисс Лаванды. Сейчас миссис и мистер Ирвинг, наверное, уже на Тихоокеанском побережье.

– Мне кажется, что за это время можно было уже объехать вокруг света, – вздохнула Энн. – Просто не верится, что свадьба состоялась всего неделю назад. Столько всего изменилось. В Эвонли уже нет мисс Лаванды и нет Алланов. Какой пустынный вид у их дома с закрытыми ставнями. Я вчера прошла мимо, и у меня возникло такое чувство, будто все умерли.

– Такого славного пастора, как мистер Аллан, нашему приходу уже не достанется, – убежденно проговорила Диана. – А когда еще и вы с Джильбертом уедете, скука будет просто ужасная.

– Зато останется Фред, – поддразнила ее Энн.

– А когда к вам переедет миссис Линд? – спросила Диана, притворившись, что не слышала лукавой фразы Энн.

– Завтра. Я рада, что она к нам переезжает, но все-таки это еще одна перемена. Вчера мы с Мариллой освободили комнату для гостей. И знаешь, Диана, мне было ужасно неприятно. Глупо, конечно, но мне казалось, что мы совершаем святотатство. Эта комната, в которой никто никогда не жил, казалась мне каким-то священным местом. Мне всегда было странно, что Марилла осмеливается там убираться. А теперь там не только убрано, но все вынесено, и комната стоит пустая, голая. Все-таки неприятно, когда священное место оскверняют, даже если ты уже понимаешь, что ничего священного там нет.

– Как мне одиноко будет без тебя! – в сотый раз простонала Диана. – Страшно подумать, что ты уезжаешь уже на следующей неделе!

– Но пока-то я еще не уехала, – весело возразила Энн. – Не будем позволять следующей неделе отравить нам эту. Мне самой ужасно не хочется ехать – я так люблю Грингейбл. Как я буду по нему тосковать! Мне будет гораздо хуже, чем тебе. Ты-то останешься здесь со своими друзьями – и с Фредом. А я окажусь одна среди чужих людей – и кругом ни одной родной души!

– Если не считать Джильберта и Чарли Слоуна, – с таким же лукавым видом заметила Диана.

– Мальчики, может, снимут квартиру на другом конце Кингспорта, – возразила Энн. – Но все-таки я рада, что еду в Редмондский университет, и уверена, со временем мне там понравится. Но мне будет очень скучно первую неделю-две. И бесполезно ждать уик-энда – мне ведь не удастся на воскресенье приезжать домой, как из Куинс-колледжа. А до рождественских каникул, кажется, еще тысяча лет.

– Все изменилось – или скоро изменится, – грустно согласилась Диана. – У меня такое чувство, Энн, что былое никогда не вернется.

– Да, – задумчиво сказала Энн, – видимо, мы с тобой дошли до развилки, где наши пути расходятся. Этого следовало ожидать. Нам по восемнадцать лет, Диана. Через два года будет по двадцать. Когда мне было десять лет, мне казалось, что двадцать – это уже почти старость. Не успеем мы оглянуться, как ты станешь солидной пожилой матроной. А я – старой девой, мисс Энн, которая будет приезжать к тебе на каникулы. У тебя ведь найдется для меня местечко, Диана? Это не обязательно должна быть комната для гостей – я соглашусь на любую комнатушку…

– Какую чушь ты несешь, Энн! – засмеялась Диана. – Ты выйдешь замуж за богатого красавца и даже не посмотришь на наши комнаты для гостей. Небось, задерешь нос и знаться не захочешь со скромными друзьями своей юности…

– Очень будет жаль: боюсь, что мой симпатичный носик от этого не выиграет. – Энн любовно погладила единственную часть своего лица, которой она безоговорочно гордилась. – Не так уж много у меня на лице красивого, чтобы портить последнее. Даже если я выйду замуж за короля каннибалов, обещаю не задирать нос, Диана, и не отказываться от друзей своей юности.

Девушки весело рассмеялись и на этом расстались. Диана пошла домой, а Энн отправилась на почту. Там ее дожидалось письмо. У Лучезарного озера ее догнал Джильберт. Энн вся сияла от полученного известия.

– Присцилла Грант тоже будет учиться в Редмонде! – воскликнула она. – Правда, это замечательно, Джильберт? Я надеялась, что, может, она поедет с нами, но ее отец никак не соглашался. А теперь он согласился, и мы поселимся вместе с ней. Я уже не боюсь никаких профессоров в боевом строю – рядом со мной будет моя надежная подруга.

– Мне кажется, нам понравится Кингспорт, – сказал Джильберт. – Это мирный старый городок, и рядом – замечательный лес. Я слышал, что места кругом красивейшие.

– Не знаю, может ли быть что-нибудь красивее этого! – проговорила Энн, оглядывая окрестности восторженным взглядом человека, для которого дом всегда остается самым лучшим местом на земле, какие бы красоты ни встречались под чужими звездами.

Они стояли, опершись на перила моста, упиваясь очарованием летних сумерек. Это было то самое место, где Энн выбралась на сваю из тонущей лодки в тот день, когда Элейн отправилась к своему Камелоту. На западе еще рдела полоска заката, но уже взошла луна, и в ее свете озеро сияло, как серебряная мечта. Двое молодых людей были захвачены в плен воспоминаний.

– Что-то ты затихла, Энн, – наконец прервал молчание Джильберт.

– Я боюсь даже пошевелиться – вдруг вся эта красота исчезнет, как только мы заговорим, – прошептала она.

Джильберт вдруг накрыл рукой руку Энн, лежавшую на перилах. Его карие глаза потемнели, а по-юношески мягкие губы приоткрылись, чтобы поведать девушке мечту, которая согревала надеждой его душу. Но Энн отдернула руку и быстро отвернулась от озера. Сумерки сразу потеряли для нее свое магическое очарование.

– Ой, пора домой! – с несколько преувеличенной небрежностью воскликнула она. – У Мариллы днем болела голова, и Дэви наверняка уже учинил какое-нибудь безобразие. Слишком я тут задержалась.

Всю дорогу до дома Энн неумолчно болтала о всяких пустяках, не давая бедному Джильберту и рта раскрыть, и вздохнула с облегчением, когда они распрощались. С тех самых пор, когда в саду Приюта Радушного Эха ей открылось что-то новое в их отношениях с Джильбертом, ей стало с ним чуть-чуть неловко. В их спокойную юношескую дружбу закралось нечто новое, тревожное, что грозило омрачить и усложнить их отношения.

«Вот уж никак не предполагала, что буду рада распрощаться с Джильбертом, – подумала Энн с огорчением и некоторым раздражением. – Если он и дальше будет так продолжать, от нашей дружбы ничего не останется. Нет, я этого не допущу. И почему мальчики не хотят разумно смотреть на вещи?»

Однако где-то в глубине души Энн жило чувство, что и ее поведение не совсем «разумно». Почему она до сих пор ощущает на руке тепло от прикосновения Джильберта? И разве разумно, что это ощущение ей явно приятно – не то что пожатие Чарли Слоуна на танцах в Белых Песках три дня назад. Вспомнив этот эпизод, Энн даже поежилась. Но все затруднения, которые ей причиняли влюбленные поклонники, напрочь вылетели из ее головы, когда, войдя в гостиную Грингейбла, она увидела на диване горько рыдавшего восьмилетнего мальчика.

– Что случилось, Дэви? – спросила Энн, обняв его. – Где Марилла и Дора?

– Марилла укладывает Дору спать, – сквозь слезы проговорил Дэви, – а я плачу потому, что Дора упала в погреб – прямо полетела вверх тормашками – и расквасила нос, и…

– Ну ладно, милый, не плачь. Я понимаю, что тебе ее жалко, но слезами ты ей не поможешь. Успокойся, малыш…

– Я вовсе не потому плачу, что Дора свалилась в погреб, – перебил ее Дэви. – Я плачу потому, что этого не видел. Мне вечно не везет – как где случается что-нибудь интересное, так меня там нет.

Энн так и поперхнулась и, с трудом сдерживая смех, укоризненно сказала:

– Дэви, ну неужели это так интересно – увидеть, как твоя сестра падает с лестницы и сильно ушибается?

– Она не сильно ушиблась, – с вызовом бросил Дэви. – Конечно, если бы она расшиблась насмерть, мне было бы ее очень жалко. Но нас, Кизов, не так-то просто убить насмерть. В этом мы похожи на Блуветтов. В среду Герберт Блуветт свалился с сеновала в стойло прямо под копыта ужасно норовистой лошади. И все равно остался жив – только сломал три кости. Миссис Линд говорит, что некоторые люди такие живучие, что их хоть бревном по голове стукни – ничего им не сделается. Энн, это правда, что миссис Линд будет здесь жить?

– Да, Дэви, и я надеюсь, что ты не будешь ей грубить и озорничать.

– Ладно, не буду, только чего это тебе вздумалось бросать нас? Жила бы лучше здесь.

– Мне не так уж хочется ехать, Дэви, но нужно.

– Если тебе не хочется, то и не уезжай. Ты же взрослая. Когда я стану взрослым, то никогда не буду делать того, чего мне не хочется.

– Нет, Дэви, тебе всю жизнь придется делать то, что не хочется.

– Вот еще! Не буду, и все! Сейчас мне приходится делать то, что не хочется, потому что если я не буду вас слушаться, вы с Мариллой отправите меня в постель. А когда я вырасту, мной вообще никто не сможет командовать. Вот настанет житуха! Скажи, Энн, это правда, что говорит мама Милти – будто ты едешь в университет, чтобы поймать себе мужа?

На секунду Энн ожгло негодование. Потом, напомнив себе, что вульгарные слова матери Милти не должны ее трогать, она засмеялась:

– Нет, Дэви, я еду туда учиться, узнавать новое и расти.

– Куда тебе расти?

– Не телом, а умом.

– Ну а если бы ты действительно захотела поймать мужа, как это делается? – упорствовал Дэви, которого этот вопрос живо интересовал.

– А об этом ты лучше спроси миссис Боултер, – неосторожно ответила Энн. – Она в этом наверняка разбирается гораздо лучше меня.

– Ладно, – с серьезным видом кивнул Дэви. – В следующий раз спрошу.

– Дэви! – вскричала Энн, осознав свою ошибку. – Не вздумай и в самом деле это сделать!

– Но ты же сама мне сказала!

– Пора тебе идти спать, – объявила Энн, чтобы как-то выйти из затруднительного положения.

Глава втораяОСЕННИЕ ГИРЛЯНДЫ

Следующая неделя, заполненная бесчисленными «делами-последышками», как их называла Энн, пролетела незаметно. Среди этих «последышков» были прощальные визиты, которые наносила Энн или которые наносили ей. С одними посетителями или посещаемыми она была мила и разговаривала с удовольствием; с другими – холодна и надменна. Это зависело от того, разделяли ли они надежды Энн или считали, что она «много о себе понимает» и что их долг – «щелкнуть ее по носу, чтоб не задирала».

Общество по украшению Эвонли устроило в честь отъезда Энн и Джильберта вечеринку у Джози Пайн. Этот дом выбрали потому, что он был удобный и большой, а также потому, что девицы Пайн отказались бы принимать участие в прощальной вечеринке, если бы предложение устроить ее у них в доме было отвергнуто. Вечеринка получилась очень веселой и приятной. Джози и Герти вели себя как радушные хозяйки и, вопреки обыкновению, ничем не омрачили настроение собравшихся.

– Как тебе идет новое платье, Энн! Пожалуй, тебя в нем можно назвать почти хорошенькой.

– Я рада, что ты так думаешь, – ответила Энн с серьезным лицом, но с улыбкой в глазах. У нее постепенно развивалось чувство юмора, и слова, которые обидели бы ее в четырнадцать лет, теперь только забавляли. Джози подозревала, что эта улыбка в глазах таила насмешку на ее счет, но ограничилась тем, что шепнула сестре:

– Вот увидишь – теперь Энн будет еще больше задирать нос.

На вечеринке присутствовали все «отцы»-основатели общества, полные задора и веселья юности: краснощекая Диана Барри, за которой тенью ходил Фред; Джейн Эндрюс, некрасивая, опрятная и серьезная; Руби Джиллис, сияющая красотой в кремовой шелковой блузке, с красной кисточкой герани в золотистых волосах; Джильберт Блайт и Чарли Слоун, которые оба изо всех сил старались держаться поближе к неуловимой Энн; Керри Слоун с бледным и печальным лицом: ее отец запретил Оливеру Кимбаллу и близко подходить к их дому; Зануда Сперджен Макферсон, круглое лицо и оттопыренные уши которого оставались все такими же круглыми и оттопыренными, и Билли Эндрюс, который весь вечер просидел в углу, не сводя глаз с Энн и широко улыбаясь, когда к нему кто-нибудь обращался.

Энн была растрогана подарком, который ей преподнесли члены общества – томиком пьес Шекспира, – и вообще получила от вечеринки большое удовольствие, но под конец Джильберт испортил ей настроение. Он опять сделал ту же ошибку – за ужином на освещенной луной веранде сказал ей какие-то сентиментальные слова. В отместку Энн стала ласково разговаривать с Чарли Слоуном и позволила ему проводить себя домой. Однако она вскоре осознала, что месть наносит больше всего вреда тому, кто хочет отомстить. Джильберт отправился провожать Руби Джиллис, и Энн издалека слышала их веселый смех и болтовню. А сама она умирала от скуки, слушая Чарли Слоуна, который говорил не умолкая, но ни разу не сказал ничего путного. Энн время от времени рассеянно отвечала «да» или «нет» и думала, как роскошно выглядит Руби, а Чарли при лунном свете еще более лупоглаз, и что мир не так прекрасен, как ей казалось в начале вечера.

– Я просто устала, вот и все, – сказала себе Энн, когда наконец рассталась с Чарли и оказалась у себя в комнате. И сама искренне поверила своим словам. Но на следующий вечер, увидев, как Джильберт своим быстрым упругим шагом переходит через мостик и идет к Грингейблу, у нее в сердце словно бы забил тайный ключ радости.

– У тебя усталый вид, Энн, – сказал он.

– Да, я устала, потому что весь день шила и укладывала чемоданы. Да к тому же еще в отвратительном настроении оттого, что сегодня со мной приходили попрощаться шесть женщин, и ни одна из них не упустила случая сказать что-нибудь такое, от чего померкли краски и жизнь показалась серой и унылой, как утро в ноябре.

– Вот язвы, – заметил Джильберт.

– Да нет, – серьезно возразила Энн. – Если бы они были старыми злюками, я бы не обратила на их слова внимания. А они все добрые, все хорошо ко мне относятся, все хотели мне дать материнский совет. По их мнению, ехать в университет – сумасшествие и степень бакалавра мне совсем не нужна. Вот я и думаю: может, они правы? Миссис Слоун вздохнула и сказала: дай Бог, чтобы у тебя хватило сил выдержать такую нагрузку. И я сразу представила себе, как к концу третьего курса превращаюсь в усталую развалину. Миссис Райт сказала, что четыре года в Редмондском университете, наверно, обойдутся очень дорого, и я тут же почувствовала, что не имею права так разбазаривать свои и Мариллины деньги. Миссис Бэлл выразила надежду, что университет не сделает из меня заносчивой всезнайки, и я подумала, что через четыре года стану, наверное, невыносимой гордячкой, которая будет свысока смотреть на всех своих бывших соседей. А миссис Пайн заявила, что студентки университета, «жуткие воображалы и модницы, особенно те, что живут в Кингспорте», не захотят со мною знаться, и я сразу вообразила, как меня все сторонятся: кому нужна какая-то девчонка из захолустья, шаркающая грубыми башмаками по паркетным полам Редмонда?

Энн вздохнула и одновременно рассмеялась. Она была очень чувствительна к недобрым словам – даже когда слышала их от людей, чьим мнением совсем не дорожила.

– Велика важность, что они там наговорили, – усмехнулся Джильберт. – Ты же знаешь, какой у них ограниченный ум, даже если они и добрые женщины. Раз они чего-то никогда не делали, то и другим нельзя. Ты первая девушка из Эвонли, которая едет учиться в университет, а ты же знаешь, что всех людей, затеявших что-то новое, всегда считали ненормальными.

– Да знать-то я знаю, но одно дело знать, а другое – чувствовать. Разум мне говорит то же самое, что и ты, но иногда он не может побороть чувства. Поверишь ли – после ухода миссис Пайн я даже перестала укладывать вещи!

– Ты просто устала, Энн. Пойдем погуляем, и ты про все это забудешь. Давай побродим по лесу. Я тебе хочу там кое-что показать.

– А что?

– Я не уверен, что найду то, что видел весной. Пошли! Притворимся, будто мы опять дети и идем разыскивать сокровище.

Они весело пошли по дорожке. Помня, как ей было неприятно вчера вечером, Энн очень ласково разговаривала с Джильбертом, а Джильберт, которого этот и предыдущий случаи тоже кое-чему научили, старался держаться в рамках школьной дружбы. Миссис Линд и Марилла увидели их из окна кухни.

– Помяни мои слова, рано или поздно они поженятся, – одобрительно сказала миссис Линд.

Марилла поморщилась. Она тоже на это надеялась, но ей не нравилось, что миссис Линд делает из сердечных дел Энн очередную сплетню.

– Они еще дети, – отрезала она. Миссис Линд добродушно рассмеялась:

– Энн исполнилось восемнадцать. В этом возрасте я уже была замужем. Нам, старикам, Марилла, кажется, что дети никогда не вырастут. Энн уже взрослая девушка, а Джильберт – взрослый молодой человек. И он в нее страшно влюблен. Джильберт – отличный парень: лучшего мужа Энн не найти. Надеюсь только, что в университете ей не придет в голову какая-нибудь романтическая блажь. Я вообще против совместного обучения – я считаю, что в этих заведениях студенты занимаются одним флиртом.

– Но когда-нибудь они немного и учатся, – с улыбкой заметила Марилла.

– Ученье у них на последнем месте, – пренебрежительно заявила миссис Линд. – Но Энн, пожалуй, будет учиться. Она не склонна к флирту. А вот Джильбертом она зря пренебрегает. Знаю я этих девчонок! Чарли Слоун от нее тоже без ума, но не хотелось бы, чтобы она вышла замуж за одного из этих Слоунов. Вообще-то это – порядочная и честная семья, но, что ни говори, они всего лишь Слоуны.

Марилла кивнула. Постороннему человеку заявление, что Слоуны – это всего лишь Слоуны, наверное, ничего бы не сказало, но Марилла ее поняла. В каждой деревне есть такая семья: честные и порядочные люди, но почему-то не пользуются уважением односельчан.

Тем временем Джильберт и Энн в счастливом неведении о том, как распорядилась их судьбами миссис Рэйчел, гуляли под сенью леса. Сиреневый закатный свет просвечивал лес насквозь, в воздухе четко вырисовывались кружева паутины. Пройдя мимо темного пихтового лесочка, они пересекли окаймленную кленами, согретую солнцем поляну и увидели то, что Джильберт хотел показать Энн.

– А, вот она, – удовлетворенно сказал он.

– Яблоня! – воскликнула Энн. – В лесу!

– Да, настоящая садовая яблоня посреди сосен и буков, за милю от ближайшего сада! И плодоносит! Я тут был как-то весной и увидел ее всю в цвету. Решил, что приду осенью посмотреть, созрели ли на ней яблоки. Гляди, как она ими обвешана. На вид съедобные – желтенькие, с красными щечками. На диких яблонях плоды обычно маленькие и зеленые.

– Она, наверное, выросла из случайно занесенного сюда семечка, – мечтательно проговорила Энн. – Какое смелое деревце – не дало себя заглушить чужакам, одно, без сестер, выросло и расцвело – вот молодчина!

– Садись, Энн, на это заросшее мхом бревно – это будет трон. А я залезу на яблоню и нарву яблок. С земли их не достанешь – ей пришлось тянуться кверху, к свету.

Яблоки оказались необыкновенно вкусными. Под желтенькой кожурой была белая мякоть с розовыми прожилками. Они имели особый, резковатый, но приятный привкус леса, которого не бывает у садовых плодов.

– Роковое райское яблоко вряд ли имело более соблазнительный вкус, – улыбнулась Энн. – Однако пора идти домой. Смотри – только что были сумерки, а сейчас уже светит луна. Как жаль, что мы пропустили момент перехода вечера в ночь.

– Пошли назад вокруг болота, – предложил Джильберт. – Ну как, Энн, ты все еще в плохом настроении?

– Нет, эти яблоки были как манна небесная для моей страждущей души. Сейчас я уверена, что полюблю Редмонд и что четыре года покажутся мне очень счастливыми.

– А что потом?

– Потом будет еще один поворот дороги, и я не знаю, что лежит за ним, – да и знать не хочу. По-моему, лучше не знать.

Молодые люди в молчании неторопливо шли по тенистой тропинке. Говорить им не хотелось.

«Если бы Джильберт всегда вел себя так, как сегодня, как было бы все хорошо и просто», – подумала Энн.

А Джильберт смотрел на Энн, и ему казалось, что ее тонкая гибкая фигурка в светлом платье похожа на цветок белого ириса.

«Неужели она меня никогда не полюбит?»

При этой мысли у него тоскливо сжалось сердце.

Глава третьяРАССТАВАНИЯ И ВСТРЕЧИ

Чарли Слоун, Джильберт Блайт и Энн Ширли уехали из Эвонли утром в понедельник. Энн надеялась, что в понедельник будет хорошая погода. На станцию ее собиралась отвезти Диана, и девушкам хотелось в последний раз проехаться под солнышком. Но вечером в воскресенье, когда Энн ложилась спать, за окном разыгрался восточный ветер, предсказывая непогоду. И действительно, проснувшись утром, Энн услышала стук капель по оконному стеклу, а поверхность пруда была испещрена расходящимися кругами. Холмы и море были скрыты завесой тумана, и мир казался беспросветно тусклым и мрачным.

Энн встала на рассвете: для того чтобы пересесть на паром, надо было успеть на ранний поезд. Она с трудом сдерживала поминутно наворачивающиеся на глаза слезы. Энн покидала дом, который был ей невыразимо дорог, и ей почему-то казалось, что она покидает его навсегда. Жизнь делала крутой поворот: приезжать на каникулы – это совсем не то, что жить в доме постоянно. Как она любит здесь все: и свою белую комнатку, в которой ей так хорошо мечталось, и старую Снежную Королеву за окном, и Ивовый омут, и Дриадин ключ, и Тропу Мечтаний – все те заветные уголки, с которыми были связаны воспоминания детства. Неужели она сможет быть счастлива где-нибудь еще?

В Грингейбле в тот день за завтраком царило уныние. Дэви – впервые в жизни – потерял аппетит и лил слезы над тарелкой овсянки. Другие тоже ели плохо, за исключением Доры, которая умяла все, что ей дали. Дора принадлежала к той счастливой категории людей, которых мало что волнует всерьез. Даже в возрасте восьми лет она редко теряла свое безмятежное спокойствие. Конечно, ей жаль было, что Энн уезжает, но от того, что она, Дора, не съест кашу и яичницу, ничего ведь не изменится. Так уж лучше съесть.

В назначенный час к воротам подкатила Диана в крытой коляске. На ней было теплое пальто, щеки разрумянились от ветра. Наступило время прощаться. Миссис Линд пришла на кухню, крепко обняла и поцеловала Энн и велела ей беречь здоровье. Марилла тюкнула Энн губами в щеку и выразила надежду, что их девочка сразу даст знать, как она устроилась. Глаза Мариллы были сухи, и постороннему наблюдателю, если бы он внимательно в них не заглянул, могло показаться, что Мариллу нисколько не огорчает отъезд Энн. Дора поцеловала Энн и выжала две приличествующие случаю слезинки. Но Дэви, который плакал на заднем крыльце с тех пор, как они встали из-за стола, вообще отказался прощаться с Энн. Когда он увидел, что она идет к нему, мальчик вскочил, взбежал по лестнице и спрятался в чулан для одежды. Как Энн его ни уговаривала, он так и не вышел. И когда она села в коляску и тронулась в путь, вслед ей неслись приглушенные рыдания Дэви.

Всю дорогу до станции Энн и Диану поливал дождь. На платформе их ждали Джильберт и Чарли, вдали уже слышался свисток приближающегося поезда. Энн едва успела достать билет и талон на багаж, поспешно попрощаться с Дианой и вскочить в вагон. Как бы ей хотелось вернуться с Дианой в Эвонли! Ей казалось, что в Кингспорте она умрет от тоски по дому. Хоть бы перестал лить этот дождь, как бы оплакивающий ушедшее лето и невозвратные радости. Даже присутствие Джильберта ее не утешало – ведь тут же торчал и Чарли Слоун, а его занудство можно было выносить только в хорошую погоду.

Однако когда паром отчалил из гавани Шарлоттауна, погода стала улучшаться. Дождь прекратился, в разрывах между тучами проглянуло солнце, заливая бронзовым светом серые волны и позолотив дымку, закрывавшую берег острова. Было похоже на то, что день в конце концов разгуляется. Кроме того, у Чарли началась морская болезнь, и он сбежал с палубы, избавив Энн и Джильберта от своего общества.

textarchive.ru

Файл с расширением ANN | Чем и как открыть файл .ANN

В таблице ниже предоставляет полезную информацию о расширение файла .ann. Он отвечает на вопросы такие, как:

  • Что такое файл .ann?
  • Какое программное обеспечение мне нужно открыть файл .ann?
  • Как файл .ann быть открыты, отредактированы или напечатано?
  • Где могу найти спецификации для .ann?
  • MIME-тип связан с расширением .ann?
  • Как конвертировать .ann файлов в другой формат?
  • Каковы другие, подобные расширения в .ann?

Мы надеемся, что вы найдете на этой странице полезный и ценный ресурс!

1 расширений и 0 псевдонимы, найденных в базе данных

Windows Help Annotations

.ann

Описание (на английском языке):ANN fil is a Microsoft Windows Help Annotations. Windows Help is a component of Windows that is accessible from various Windows programs.

Применение: WinHelp

MIME-тип: application/octet-stream

Магическое число: -

Магическое число: -

Образец: -

ANN псевдонимы:

-

ANN cсылки по теме:

-

ANN связанные расширения:

Другие типы файлов могут также использовать расширение файла .ann.

Расширение файла .ann часто дается неправильно!

По данным Поиск на нашем сайте эти опечатки были наиболее распространенными в прошлом году:

abn, znn, nan, anh, anb, amn, agn, nn, anm, ang, an, ahn

Это возможно, что расширение имени файла указано неправильно?

Мы нашли следующие аналогичные расширений файлов в нашей базе данных:

Alpha Five Database Export

Psion Series 3 Agenda Document

Adobe Edge Animate Project

Не удается открыть файл .ann?

Если дважды щелкнуть файл, чтобы открыть его, Windows проверяет расширение имени файла. Если Windows распознает расширение имени файла, файл открывается в программе, которая связана с этим расширением имени файла. Когда Windows не распознает расширение имени файла, появляется следующее сообщение:

Windows не удается открыть этот файл:

пример.ann

Чтобы открыть этот файл, Windows необходимо знать, какую программу вы хотите использовать для его открытия...

Если вы не знаете как настроить сопоставления файлов .ann, проверьте FAQ.

Можно ли изменить расширение файлов?

Изменение имени файла расширение файла не является хорошей идеей. Когда вы меняете расширение файла, вы изменить способ программы на вашем компьютере чтения файла. Проблема заключается в том, что изменение расширения файла не изменяет формат файла.

Если у вас есть полезная информация о расширение файла .ann, напишите нам!

www.filesuffix.com

Люси Монтгомери «История Энн - Документ

Как-то, провожая Энн домой после школьного вечера, Джервис Морроу излил ей свои горести.

– Тебе нужно с ней убежать и обвенчаться тайком, Джервис, – выслушав его, посоветовала Энн. – Все так говорят. Как правило, я не одобряю браки против воли родителей («Послушать только меня – учительница с сорокалетним стажем», – усмехнулась про себя Энн), но из всякого правила бывают исключения.

– Не могу же я убежать один, Энн. Сибил так боится своего отца, что я никак не могу ее уговорить. Да мы никуда далеко и не побежим. Ей надо просто прийти вечером к моей сестре Джулии, миссис Стивенс. Там нас будет дожидаться пастор, и все будет вполне прилично. А потом мы уедем на медовый месяц к тете Берте в Кингспорт. Ну что может быть проще? Но я никак не могу убедить Сибил решиться на это. Бедняжка так долго терпела капризы и самодурство отца, что у нее совсем не осталось силы воли.

– Тебе надо ее уговорить, Джервис.

– Боже правый, неужели ты думаешь, я не пытался этого сделать, Энн? Я уговаривал ее до посинения. Когда я рядом, она почти согласна, но, как только возвращается домой, тут же шлет мне записку, что никак не может пойти против воли отца. Знаешь, Энн, самое странное – она, кажется, действительно любит отца и не может вынести мысли, что он ее никогда не простит.

– Скажи ей, чтобы выбирала между отцом и тобой.

– А если она выберет его?

– По-моему, тебе это не грозит.

– Кто знает, – уныло пожал плечами Джервис. – Но тянуть больше нет сил. Я не могу терпеть это до бесконечности. Я очень люблю Сибил, об этом знает весь Саммерсайд. Она как прекрасная роза, до которой я никак не могу дотянуться. Но я должен, Энн.

– Это очень поэтичная метафора, однако она делу не поможет, Джервис, – возразила Энн. – Тут нужен здравый смысл. Скажи Сибил, что вся эта морока тебе надоела и она должна решить: или она выходит за тебя, или всему конец. Если она недостаточно тебя любит, чтобы уйти от отца, значит, тебе не на что надеяться.

Джервис застонал:

– Ты не прожила жизнь под каблуком Франклина Весткотта, Энн. Ты не представляешь себе, что это за человек. Ну хорошо, я сделаю последнюю попытку. Ты права: если Сибил меня любит, она должна уйти от отца, а если нет, то лучше этому положить конец. Я чувствую, что становлюсь всеобщим посмешищем.

«Если так, – подумала Энн, – я бы посоветовала Сибил решаться побыстрее».

Через несколько дней, вечером, Сибил сама пришла к Энн посоветоваться:

– Ну что мне делать, Энн? Джервис хочет, чтобы я сбежала из дому. На следующей неделе папа поедет в Шарлоттаун… это был бы подходящий случай. Тете Мэгги и в голову не придет проверять, дома ли я. Джервис хочет, чтобы я пошла с ним к миссис Стивене и там с ним обвенчалась.

– И что тебе мешает это сделать, Сибил?

– Ты с ним согласна, Энн? Пожалуйста, помоги мне решиться. У меня просто голова кругом идет. – Сибил всхлипнула. – Ты не знаешь папу, Энн. Он ненавидит Джервиса. И за что – ума не приложу. За что можно ненавидеть Джервиса? Когда он первый раз зашел за мной, папа запретил ему показываться у нас в доме и сказал, что если Джервис ослушается, он натравит на него собаку, нашего бульдога. Знаешь, что это за собаки – если уж вцепятся, то ни за что не разожмут челюсти. И папа никогда меня не простит, если я тайком выйду замуж за Джервиса.

– Тебе надо выбрать, Сибил: отец или Джервис.

– Вот и Джервис то же самое говорит, – сказала Сибил. – В последний раз он был так суров со мной… я никогда его таким не видела. А я не могу… не могу… без него жить, Энн.

– Тогда живи с ним, моя дорогая. Ничего нет зазорного в том, чтобы прийти в дом его родственников и там обвенчаться.

– Все равно папа скажет, что я обвенчалась тайком… Но я сделаю, как ты говоришь, Энн. Ты плохого не посоветуешь. Я скажу Джервису, чтобы он достал лицензию, и приду к его сестре в тот вечер, когда папа уедет в Шарлоттаун.

Джервис с торжеством объявил Энн, что Сибил наконец сдалась.

– В следующий четверг я буду поджидать ее на дорожке. К дому она мне подходить не разрешает – боится, что тетя Мэгги увидит. Мы пойдем к Джулии и в одно мгновение обвенчаемся. Там будут все мои родственники, так что Сибил нечего стыдиться. Франклин Весткотт уверяет, что мне не видать его дочери как своих ушей. Вот я ему и покажу, чья взяла.

Глава седьмая

Во вторник дул холодный ноябрьский ветер, то и дело принимался лить дождь. Сквозь серую сетку дождя мир представал скучным, безрадостным местом, в котором все хорошее уже произошло и больше ничего никогда не будет.

«Не повезло Сибил с погодой, – подумала Энн. – А вдруг… вдруг этот брак окажется неудачным? – Она передернула плечами. – Сибил никогда не согласилась бы, если бы я ей не посоветовала. А что, если Франклин Весткотт и правда не простит ее до конца своих дней? Энн Ширли! Перестань изображать из себя кузину Эрнестину! Всего-навсего испортилась погода».

К вечеру дождь перестал, но было холодно и сыро. Тяжелые тучи висели низко над землей. Энн сидела у себя в комнате, проверяя ученические тетрадки, а Мукомол спал у печки. Вдруг кто-то принялся барабанить во входную дверь.

Энн побежала вниз. Ребекка Дью высунула испуганное лицо из своей комнаты. Энн махнула ей рукой – сама, дескать, открою.

– Стучат в парадную дверь! – испуганно сказала Ребекка.

– Это пустяки, Ребекка. То есть боюсь, что не такие уж пустяки, но стучит, конечно, Джервис Морроу. Я видела его из бокового окна. Ему нужно со мной поговорить.

– Джервис Морроу! – воскликнула Ребекка. – Этого еще не хватало!

– Что случилось, Джервис? – спросила Энн.

– Сибил не пришла! Мы ее ждали-ждали… пастор… и мои друзья… Джулия приготовила ужин… а Сибил не пришла. Я ждал ее на дорожке – чуть не спятил от беспокойства. Но в дом войти не посмел – вдруг Франклин Весткотт неожиданно вернулся. А может, ее заперла тетя Мэгги? Но я не могу оставаться в неизвестности. Энн, пожалуйста, сходи в Элмкрофт и узнай, в чем дело.

– Я?! – изумленно воскликнула Энн. – Но почему я?

– Да, ты. Больше я никому не доверяю. Энн, пожалуйста, не бросай меня в беде! Ты нас все время поддерживала. Сибил говорит, что ты ее единственный настоящий друг. Сейчас не так уж поздно – только девять часов. Пожалуйста, Энн.

– А вдруг меня бульдог загрызет?

– Ты что, боишься эту старую псину? Да ему все равно – хоть все вещи из дома выноси. Неужели ты думаешь, я не ходил к Сибил, потому что боялся бульдога? И потом, на ночь его запирают в доме. Я не хочу, чтобы у Сибил были неприятности с отцом, вот и все. Пожалуйста, Энн!..

– Вижу, спасенья мне нет. – Энн обреченно пожала плечами.

Джервис отвез ее к началу дорожки, ведущей к Элмкрофту, но дальше она ему ехать не позволила.

– Оставайся здесь. Вдруг Весткотт и в самом деле вернулся.

Энн поспешила к дому. Вокруг царила тьма. Только изредка луна прорывалась сквозь бегущие по небу тучи и освещала длинную, обсаженную деревьями дорожку. У нее совсем не было уверенности, что бульдог заперт в доме.

Свет горел только в одном окне… на кухне. Боковую дверь открыла сама тетя Мэгги. Это была старшая сестра Франклина, сутулая старуха, которую все считали глуповатой, хотя она отлично содержала дом и вкусно готовила.

– Тетя Мэгги, а Сибил дома?

– Сибил лежит в постели, – невозмутимо ответила тетя Мэгги.

– В постели? Она что, заболела?

– Да нет, вроде не заболела. Просто весь день была сама не своя, а после ужина сказала, что устала и пойдет приляжет.

– Мне нужно ее повидать, тетя Мэгги…

– Тогда идите к ней наверх. Подниметесь по лестнице, ее дверь сразу направо.

И тетя Мэгги заковыляла на кухню.

Энн довольно бесцеремонно вошла в комнату, едва постучав в дверь. Сибил подскочила в кровати. При свете крошечной свечи было видно, что она плакала, но ее слезы только еще больше взбесили Энн.

– Сибил Весткотт, ты забыла, что обещала сегодня вечером обвенчаться с Джервисом Морроу?

– Нет, не забыла, но я так страдаю, Энн… – заныла Сибил. – Ты просто не можешь себе представить, что я пережила за этот день.

– Зато я знаю, что пережил бедняга Джервис, который прождал тебя два часа под дождем, – безжалостно произнесла Энн.

– Он очень сердится, Энн?

– А ты как думаешь?

– Энн, мне стало страшно. Вчера ночью я совсем не спала и поняла, что не могу. Я не могу на это решиться. Убежать из дому – в этом есть что-то постыдное, Энн. И у меня не будет свадебных подарков… во всяком случае, если и будут, то мало. Мне всегда хотелось… обвенчаться в церкви… в б-б-белом платье… с фатой… и в серебряных т-т-туфельках!

– Сибил, сейчас же вылезай из постели – сейчас же! Одевайся и пошли.

– Энн, но разве еще не поздно?

– Сейчас не так уж поздно. И ты должна понять, Сибил, если у тебя в голове есть хоть сколько-нибудь мозгов, что это твой последний шанс. Если ты выставишь Джервиса дураком перед всей его семьей и друзьями, он порвет с тобой навсегда.

– Нет, Энн, он меня простит, когда узнает…

– Не простит! Я знаю Джервиса Морроу. Он не собирается всю жизнь ждать твоего соизволения. Ну же, Сибил, силой, что ли, тащить тебя из постели?

Девушку била дрожь.

– У меня и платья нет подходящего!

– У тебя десятки прелестных платьев. Надень розовое из тафты.

– И у меня нет никакого приданого. Его семья мне это будет помнить всю жизнь.

– После обзаведешься приданым. И потом, Сибил, неужели ты обо всем этом думаешь в первый раз?

– Знаешь, Энн, действительно, мне все это пришло в голову вчера ночью. А папа… ты не знаешь папу, Энн…

– Сибил! Я даю тебе десять минут на то, чтобы одеться.

Девушка принялась поспешно одеваться.

– Что-то платье мне стало тесно, – жаловалась она, пока Энн застегивала крючки. – Если я еще потолстею, Джервис меня… наверное… разлюбит. Как бы мне хотелось быть похожей на тебя, Энн, – высокой, тоненькой и бледной. Ой, Энн, а что, если тетя Мэгги услышит, как мы уходим?

– Не услышит. Она сидит на кухне, и ты знаешь, что она глуховата. Вот твое пальто и шляпка – надевай, а я пока сложу в сумку кое-что из самого необходимого.

– Ой, как у меня колотится сердце! Я, наверное, ужасно выгляжу, а, Энн?

– Ты выглядишь замечательно, – искренне ответила Энн. У Сибил была гладкая бело-розовая кожа, а глаза еще не успели опухнуть от слез.

Но Джервис в темноте не видел глаза Сибил, и, естественно, сердился на свою избранницу и молчал всю дорогу до дома сестры.

– Слушай, Сибил, ну почему у тебя такой испуганный вид? – возмутился он, когда они поднялись на крыльцо. – Я же не силой тащу тебя к алтарю! И не плачь, пожалуйста, а то у тебя нос распухнет. Уже десять часов, а нам надо успеть на одиннадцатичасовой поезд.

Но как только брачная церемония завершилась и Сибил поняла, что стала женой Джервиса и назад ходу нет, она вдруг совершенно успокоилась. Как описывала Энн эти события в письме к Джильберту, по лицу новобрачной было видно, что она уже предвкушает медовый месяц.

– Энн, дорогая, мы тебе так обязаны. Мы этого никогда не забудем, правда, Джервис? Но, Энн, миленькая, ты не можешь сделать мне еще одно одолжение? Пожалуйста, расскажи сама обо всем папе. Он приедет завтра к вечеру… и надо же, чтобы кто-нибудь ему рассказал. Если кто и сумеет его успокоить, так это ты. Попробуй уговорить его простить меня.

Энн и сама нуждалась в том, чтобы кто-нибудь ее успокоил, но она чувствовала, что отвечает за благополучный исход этой истории, и пообещала Сибил поговорить с ее отцом.

– Конечно, он устроит жуткую сцену… просто жуткую… но не убьет же он тебя, – утешила ее Сибил. – О Энн, ты не представляешь, как мне покойно под защитой Джервиса!

Когда Энн вернулась домой, изнывавшая от любопытства Ребекка Дью поднялась – прямо в ночной рубашке – вслед за ней в ее башенную комнатку и заставила ее рассказать, чем же все кончилось.

– Ну, мисс Ширли, с вами не соскучишься, – заключила она. – Но я рада, что Франклину Весткотту наконец-то натянули нос, и миссис Макомбер тоже обрадуется. Но я вам не завидую: он будет страшно бесноваться, когда вы придете к нему с этой новостью. На вашем месте я бы сегодня ночью не сомкнула глаз.

– Я тоже боюсь, что ничего хорошего меня не ждет, – согласилась Энн.

Глава восьмая

На следующий вечер Энн с замирающим сердцем отправилась в Элмскрофт сообщить Франклину Весткотту о случившемся. Поручение было не из приятных, но, как сказала Сибил, не убьет же он ее. Энн не боялась рукоприкладства с его стороны… хотя, если верить историям, которые про него рассказывали, он вполне мог в нее чем-нибудь запустить. Она боялась, что он будет брызгать слюной от ярости. Ей еще не приходилось видеть человека, брызжущего слюной от ярости, и ей представлялось, что это, наверное, не очень приятное зрелище. Но уж, во всяком случае, отхлещет ее ядовитыми фразами, на которые он такой мастер, а насмешек Энн боялась больше всего. Они всегда ее глубоко ранили и оставляли рубцы на душе, которые потом долго болели.

«Тетя Джемсина говаривала: «Старайтесь не приносить людям недобрые вести», – вспомнила Энн. – И как всегда, была права. Ладно, деваться некуда».

Перед ней был Элмкрофт, старомодный дом с баш-нями на всех четырех углах и куполом над крышей. А на крыльце, загораживая дорогу, лежал бульдог.

«Если уж вцепится, ни за что не разожмет челюсти», – вспомнила Энн слова Сибил. Может, пойти к боковой двери? Но мысль, что Франклин Весткотт, возможно, наблюдает за ней из окна, придала Энн решимости. Нет уж, она и виду не покажет, что боится его собаки. Высоко держа голову, Энн решительно поднялась на крыльцо и позвонила. Бульдог не пошевелился. Похоже, он мирно спал.

Оказалось, что Франклин Весткотт еще не вернулся из Шарлоттауна, но должен вот-вот быть, потому что поезд, наверное, уже пришел. Тетя Мэгги проводила Энн в библиотеку и оставила ее там. Через некоторое время туда вошел бульдог и улегся возле стула, на котором сидела Энн.

Оглядевшись, Энн решила, что ей нравится библиотека. Это была уютная обжитая комната. В камине горел огонь, на полу лежал потертый ковер и медвежья шкура. У Весткотта имелся хороший набор книг и трубок.

Вскоре она услышала, как хлопнула входная дверь, и хозяин вошел в прихожую. Сняв пальто и шляпу, он открыл дверь библиотеки. Лицо его было хмурым. Энн вспомнила, что, когда она увидела его в первый раз, он показался ей похожим на джентльмена-пирата. Сейчас ей в голову пришло то же сравнение.

– А, это вы? – бесцеремонно бросил ей Весткотт. – И что вам угодно?

Он даже не пожал ей руки. Если выбирать между ним и его бульдогом, у собаки манеры были куда лучше.

– Мистер Весткотт, прошу вас терпеливо выслушать меня, прежде чем…

– Я исполнен терпения… Выкладывайте!

Энн решила, что обходные маневры ни к чему не приведут.

– Я пришла вам сказать, – твердо проговорила она, – что Сибил обвенчалась с Джервисом Морроу.

И стала дожидаться извержения вулкана. Но на худом лице Франклина Весткотта не дрогнул ни один мускул. Он подошел к Энн и сел напротив нее в кожаное кресло.

– Когда? – спросил он.

– Вчера вечером. В доме его сестры. Франклин Весткотт какое-то время молча смотрел на нее своими желтыми глазами, глубоко спрятанными под лохматыми бровями. Потом запрокинул голову и разразился своим беззвучным смехом.

– Не сердитесь, пожалуйста, на Сибил, – продолжала Энн, которой, после того как она сделала ужасное сообщение, стало намного легче. – Она тут совсем не виновата…

– Не сомневаюсь, – кивнул Франклин Весткотт. Энн посмотрела на него с недоумением. Это что, сарказм?

– Виновата я, – храбро продолжила Энн. – Это я посоветовала ей обвенчаться втайне от вас. Я чуть ли не силой отволокла ее к пастору. Пожалуйста, простите ее, мистер Весткотт.

Франклин Весткотт принялся спокойно набивать трубку.

– Если вы сумели заставить Сибил тайком обвенчаться с Джервисом Морроу, мисс Ширли, вы совершили подвиг. Я уже начал думать, что у нее никогда не хватит на это духу. И тогда мне пришлось бы пойти на попятный… А знали бы вы, как мы, Весткотты, не любим идти на попятный! Вы меня спасли, мисс Ширли, и я вам бесконечно благодарен.

Весткотт утрамбовал табак в трубке, и в комнате воцарилась тишина. Потом он поднял голову и посмотрел на Энн с затаенной улыбкой. Энн была в полной растерянности и не знала, что сказать.

– Небось шли сюда, дрожа от страха?

– Да, – довольно резко ответила она. Франклин опять беззвучно хохотнул.

– Ну и напрасно. Вы принесли мне очень приятное известие. Я и сам решил, что Джервис будет подходящим мужем для Сибил, когда они были еще детьми. Как только за ней стали приударять другие парни, я их всех отшил. Тут-то Джервис и обратил на нее внимание и решил помериться со мной силами. Но за ним увивалось столько девчонок, что я поверить не мог, что он действительно влюбился в Сибил. И я составил план действий. Знаю я, что эти Морроу за люди! Это хорошая семья, но мужчины у них не ценят того, что легко дается в руки. А вот когда им чего-нибудь не дают, они будут лезть из кожи вон, лишь бы это заполучить. Такие они все. Отец Джервиса в свое время разбил сердца трем девушкам, потому что их маменьки уж очень хотели его окрутить. Я отчетливо представлял себе, что случится с Сибил. Она жутко влюбится в Джервиса… и скоро ему надоест. Если их браку ничего не будет мешать, он ни за что на ней не женится. Вот я и запретил ему появляться у нас в доме, запретил Сибил с ним встречаться и вообще изобразил из себя родителя-изверга. Недоступность – великий соблазн. Сработало как часы. Но в одном я просчитался – я думал, что в Сибил все же больше пороху. Она милая девочка, но характера – ни на грош. Я уж начал бояться, что она никогда не наберется смелости пойти мне наперекор и тайком выйти за него замуж. Ну-с, юная леди, а теперь, когда вы пришли в себя от неожиданности, расскажите, как все произошло.

Энн вдруг стало очень весело и легко, словно она была давно знакома с Франклином Весткоттом.

Он слушал ее рассказ молча, с удовольствием попыхивая трубкой. Когда Энн закончила, он кивнул головой:

– Я вижу, что обязан вам даже больше, чем предполагал. Если бы не вы, она никогда не набралась бы смелости обмануть меня, а Джервис не позволил бы ей вторично сделать из себя дурака. Знаю я их породу! Подумать только, дело чуть не расстроилось! Можете мной располагать по своему усмотрению. Какая же вы молодец, что не побоялись прийти сюда, несмотря на все россказни, которые обо мне ходят. Вы ведь слышали их, признавайтесь!

Энн кивнула. Бульдог сладко спал, положив голову ей на туфли.

– Да, все как один утверждают, что у вас несносный характер, – откровенно призналась она.

– И небось еще говорят, что я затиранил свою покойную жену и вообще держу семью в ежовых рукавицах?

– Говорят, но тут у меня были сомнения, мистер Весткотт. Я считала, что если бы вы были таким извергом, как вас изображают, Сибил не была бы к вам так привязана.

– Умница! Мы очень счастливо жили с женой, мисс Ширли. И когда вдова капитана Макомбера станет вам говорить, что я загнал ее в могилу, скажите ей, что это чушь собачья. Извините уж, что я выражаюсь не очень элегантно. Молли была очень хорошенькая – даже красивее Сибил. Она была самой красивой женщиной в Саммерсайде. Да я и не потерпел бы, чтобы в церковь вдруг вошел человек, ведя под руку жену красивее моей. Разумеется, я хозяин в своем доме, но отнюдь не тиран. Должен признаться, что я действительно вспыльчив, но Молли к моим выходкам быстро привыкла и не обращала на них внимания. И почему это муж не может время от времени ссориться с женой? Женщинам надоедают монотонные мужья. И потом, когда с меня сходило, я всегда дарил ей кольцо, или ожерелье, или еще что-нибудь. Ни у одной женщины в Саммерсайде не было столько украшений.

– А как насчет томика Мильтона? – лукаво спросила Энн.

– Мильтона? А, вот вы про что! Это был вовсе не Мильтон, а Теннисон. К Мильтону я отношусь с огромным уважением, а Теннисона на дух не терплю. Этакий он весь сладенький. Как-то вечером я читал его «Еноха Ардена», и последние две строчки до того вывели меня из себя, что я вышвырнул книгу в окно. Но на следующий день я ее подобрал и принес назад – все-таки в ней есть «Песня сигнальной трубы». За это стихотворение я готов многое простить любому поэту. И книга вовсе не попала в пруд Джорджа Кларка – это все старуха Праути наплела… Вы что, уходите? Может, поужинаете с одиноким стариком, у которого отняли его единственное чадо?

– Извините, мистер Весткотт, я бы с удовольствием, но у меня сегодня вечером учительский совет.

– Ну ничего, приходите в гости, когда вернется Сибил. Придется устроить им запоздалую свадьбу. Но какую же тяжесть вы сняли с моей души! Вы не представляете, как мне было бы противно идти на попятный и говорить ему: «Ладно, женись на ней». А теперь надо всего-навсего притвориться обиженным, но смирившимся отцом и с грустью простить дочь в память о ее бедной матери. А уж это я изображу наилучшим образом… Джервис сроду не догадается. Только не вздумайте им меня выдать.

– Не выдам, – пообещала Энн.

Франклин Весткотт галантно проводил ее до двери. Бульдог встал и жалобно заскулил ей вслед.

В дверях Весткотт вынул изо рта трубку и постучал ею Энн по плечу.

– И запомните, – серьезно произнес он, – есть много способов ободрать с кошки шкуру. Можно это сделать так, что животное ничего и не заметит. Поклонитесь от меня Ребекке Дью. Неплохая старая киска, если только ее гладить по шерстке. И еще раз огромное вам спасибо!

Когда Энн шла домой, ветер успокоился, туман рассеялся, бледно-зеленое небо обещало морозец.

«Мне все говорили, что я не знаю Франклина Весткотта, – думала она. – Правильно, я его и не знала. Но и они не знали».

– Ну и как он себя вел? – спросила Ребекка, которая с трепетом ждала возвращения Энн.

– Не так уж плохо, – доверительно поведала ей Энн. – Я думаю, он со временем простит Сибил.

– Ну, мисс Ширли, вы кого угодно обведете вокруг своего пальчика – в этом с вами никто не сравнится, – восхитилась Ребекка Дью.

«Ну что ж, – устало сказала себе Энн поздно вечером, забираясь по ступенькам на кровать, – сделал дело – гуляй смело. Вернее, можно и поспать со спокойной душой. Но чтоб я еще кому-нибудь давала совет ждать согласия родителей или сбежать из дому и пожениться им наперекор – благодарю покорно!»

Глава девятая

Отрывок из письма Джильберту.

«На завтра я приглашена на ужин к хозяйке Саммерсайда – мисс Минерве Томгаллон. Как тебе нравится имечко? Прямо из Диккенса!

Милый, ты должен радоваться, что твоя фамилия – просто Блайт. Я бы никогда не вышла за тебя замуж, если бы мне пришлось носить фамилию Томгаллон. Ты только представь себе – Энн Томгаллон! Нет, это даже представить себе невозможно.

Ну так вот, большей чести, чем приглашение в Томгаллон-хаус, в Саммерсайде не существует.

В далеком прошлом Томгаллоны были «королевским семейством», а Принглы по сравнению с ними просто выскочки. А сейчас от всего семейства осталась лишь одна мисс Минерва – последний представитель шести поколений Томгаллонов. Она живет одна в огромном доме с высокими трубами, зелеными ставнями и окном-витражом, единственным в Саммерсайде. В этом доме спокойно разместились бы четыре семьи, но сейчас там лишь мисс Минерва с горничной и поварихой. Дом поддерживается в отличном состоянии, но все равно всякий раз, когда я прохожу мимо, мне кажется, что жизнь про него забыла.

Мисс Минерва выходит из дому только в церковь, и я с ней познакомилась всего несколько недель назад, когда она явилась на собрание попечительского совета, чтобы официально вручить в дар школе ценную библиотеку ее отца. Вид у нее вполне соответствует имени: худая, высокая, с длинным тонким лицом, длинным тонким носом и тонкими губами. Боюсь, из этих слов можно вывести, что она непривлекательна, но на самом деле мисс Минерва красива величественной аристократической красотой и всегда очень элегантно, хотя и старомодно, одета. Ребекка Дью говорит, что в молодости она была очень хороша собой, а ее большие черные глаза и сейчас полны огня. Она весьма словоохотлива и произнесла на совете пространную речь, которая явно доставила ей самой огромное удовольствие.

Со мной она разговаривала очень мило, и вчера я получила от нее записку с официальным приглашением на ужин. Когда я сказала про это Ребекке, она так широко раскрыла глаза, словно меня пригласили в Букингемский дворец.

– Это большая честь – получить приглашение в Томгаллон-хаус, – благоговейно произнесла она. – На моей памяти мисс Минерва еще не приглашала ни одного директора школы. Правда, все они были мужчины, так что это, может, было не совсем удобно. Ну что ж, мисс Ширли, надеюсь, она не заговорит вас до смерти. Все Томгаллоны были куда как речисты. И очень любили верховодить. Некоторые считают, что мисс Минерва живет затворницей лишь потому, что уже не может играть первую скрипку, а на вторую не согласна. А что вы наденете, мисс Ширли? Может, кремовое платье с черными бархатными бантиками? Оно такое шикарное.

– Боюсь, оно чересчур шикарно для тихого ужина вдвоем, – ответила я.

– Мисс Минерве понравилось бы, что вы красиво одеты. Все Томгаллоны любили нарядных гостей. Говорят, дед мисс Минервы однажды не пустил в дом приглашенную на бал гостью из-за того, что та пришла не в самом лучшем своем платье. Он сказал ей, что для Томгаллонов и самое лучшее ее платье не Бог весть как хорошо.

– И все-таки я надену зеленое платье из шифона. Придется призракам Томгаллонов этим удовлетвориться.

Должна тебе сделать признание, Джильберт. Ты, наверное, скажешь, что я опять вмешиваюсь в чужие дела. Но я обязана хотя бы попытаться как-то помочь Элизабет. В следующем году меня уже не будет в Саммерсайде, и мне просто невыносимо оставлять девочку во власти этих двух бесчеловечных старух, которые год от года делаются только хуже. Какое ее ждет будущее в этом унылом старом доме?

Так вот что я сделала: написала письмо ее отцу. Он живет в Париже, и я не знаю его домашнего адреса, но Ребекка Дью где-то слышала и запомнила название фирмы, филиал которой он возглавляет. И я рискнула написать ему на адрес фирмы. Стараясь выражаться подипломатичнее, но все же напрямик я сообщила ему, что он должен забрать Элизабет из этого дома. Написала, как она мечтает о нем, как надеется, что он к ней приедет, и еще, что миссис Кемпбелл с ней чересчур строга и у девочки совершенно безрадостная жизнь. Может быть, из этого ничего и не выйдет, но я до конца дней казнилабы себя за то, что не попыталась помочь Элизабет. И знаешь, что подвигло меня на такую мысль? Недавно Элизабет вполне серьезно сообщила мне, что она написала письмо Богу, в котором просит Его вернуть ей отца и сделать так, чтобы он ее полюбил. По пути домой из школы она остановилась посреди пустыря и прочитала письмо, глядя в небо. Я уже знала от мисс Праути, что Элизабет вытворяла что-то странное на пустыре. Старуха видела ее и рассказала нам, когда пришла шить платья для вдов. По ее словам, Элизабет, видно, совсем тронулась, если разговаривает с небом.

– Я решила, что Бог, возможно, обратит больше внимания на письмо, чем на молитву, – сказала мне Элизабет. – Я уже столько молилась. Но Он, наверное, получает слишком много молитв.

В тот же вечер я написала ее отцу.

Да, надо тебе еще рассказать про Мукомола. Недели две назад тетя Кэт сказала мне, что его, видимо, придется кому-то отдать, так как у нее больше нет сил выслушивать жалобы Ребекки Дью. И вот на прошлой неделе, придя вечером домой, я узнала, что его отдали миссис Элмондс, которая живет на другом конце Саммерсайда. Мне было жаль расстаться с Котярой – ведь мы с ним подружились. «Ну ладно, по крайней мере, Ребекка Дью будет счастлива», – подумала я.

Ребекки в тот день не было – она ушла навестить родственников. По ее возвращении вечером о коте не было сказано ни слова, но, когда она вышла на заднее крыльцо и принялась его звать, тетя Кэт спокойно сказала:

– Не надо звать Мукомола, Ребекка. Его здесь больше нет. Мы отдали его в другой дом. Теперь он не будет тебе докучать.

Если бы щеки-помидоры Ребекки Дью могли побледнеть, она стала бы белой как мел.

– Его здесь больше нет? Вы отдали его в другой дом? Как это? А разве это не его дом?

– Мы отдали его миссис Элмондс. После замужества дочери она очень страдает от одиночества и решила, что ей будет с ним веселее.

Ребекка Дью вошла в гостиную и закрыла за собой дверь. Вид у нее был грозный, а глаза буквально метали молнии.

– Так! – рыкнула она. – Больше я терпеть не намерена. Я доработаю у вас до конца месяца, миссис Макомбер, и увольняюсь. А если вам это удобно, могу уйти и раньше.

– Но, Ребекка! – ошарашенно воскликнула тетя Кэт. – Я ничего не понимаю. Ты же терпеть не могла Мукомола. Только на прошлой неделе ты сказала…

– Ну-ну, сваливайте все на меня, – с горечью проговорила Ребекка. – Какое вам дело до моих привязанностей. Как я любила этого бедного котика! Я его кормила, я за ним ухаживала, вставала ночью, чтобы пустить его в дом. А теперь его увезли, не сказав мне ни словечка. И к кому – к Джейн Элмондс, которая сроду не купит бедной твари кусочка печенки! Мне тоже с ним было веселее!

– Но, Ребекка, мы считали…

– Конечно-конечно! Не давайте мне рта открыть, миссис Макомбер. Я вырастила его из котеночка, я заботилась о его здоровье и о его моральных устоях – и для чего? Чтобы Джейн Элмондс получила хорошо воспитанного кота. Вы думаете, она будет стоять на крыльце по вечерам, на ветру и на морозе, и звать кота домой, чтобы он не замерз на улице ночью? Я в этом сомневаюсь… очень сомневаюсь. Что ж, миссис Макомбер, надеюсь только, что вас не станет мучить совесть, когда на дворе будет десять градусов ниже нуля. А я в такую ночь не сомкну глаз – но кому до этого дело?

– Ребекка, если бы ты только…

– Миссис Макомбер, я не позволю, чтобы мной так помыкали. Это послужит мне уроком… Никогда в жизни я больше не позволю себе привязаться к животному. И если бы вы хотя бы сделали это открыто, а не за моей спиной, воспользовавшись моим отсутствием… Это просто низко! Да и то сказать, кто я такая, чтобы со мной считаться?

– Ребекка! – в отчаянии вскричала тетя Кэт. – Если хочешь, мы заберем Мукомола обратно.

– Что же вы так сразу не сказали? Только Джейн Элмондс вам его не отдаст: она уж во что вцепится, ни за что не выпустит.

– Выпустит, – заверила тетя Кэт, которая, видимо, была готова на все, лишь бы умилостивить Ребекку. – Мы ее попросим. А тогда ты от нас не уйдешь?

– Подумаю, – произнесла Ребекка с таким видом, будто делала тете Кэт огромное одолжение.

На следующий день тетя Шатти в крытой корзинке доставила Мукомола домой. После того как Ребекка унесла его на кухню и захлопнула за собой дверь, я перехватила взгляд, которым обменялись вдовы. Сдается мне, что это был заговор, в котором участвовала и Джейн Элмондс.

С тех пор Ребекка ни разу ни словом не пожаловалась на кота, а когда она выходит вечером звать его домой, то в ее голосе звучит торжество. Пусть весь Саммерсайд знает, что Мукомол вернулся и что она в очередной раз одержала победу над вдовами!»

Глава десятая

textarchive.ru

Люси Монтгомери «История Энн - Документ

Глава четырнадцатая

Первая половина субботы прошла в вихре последних приготовлений. Энн, надев один из фартуков миссис Нельсон, помогала Норе готовить салаты. К Норе, казалось, было не подступиться – видимо, она, как и предсказывала накануне, раскаивалась, что вечером открыла Энн душу.

– Мы от этой свадьбы месяц не опомнимся, – ворчала она, – да папе на самом-то деле и не по средствам такое празднество. Но Салли, видите ли, хотелось, чтобы у нее было все как у людей, а папа и поддался. Он всегда ее страшно баловал.

– Зависть и злоба, – раздался вдруг голос тети Проныры, которая просунула голову из кладовки, где она уже почти довела миссис Нельсон до корчей, перечисляя, что еще вдруг может случиться.

– Она права, – с горечью сказала Нора. – Абсолютно права. Меня разбирают зависть и злоба… Мне противно смотреть на счастливые лица. И все равно я не жалею, что дала вчера вечером пощечину Джаду Тейлору. Мне только жаль, что я вдобавок не дернула его за нос. Ну ладно, салаты готовы. Красиво получилось, правда, Энн? Когда я в нормальном состоянии, я люблю возиться на кухне. И, если уж говорить правду, надеюсь, что все у Салли пройдет благополучно. Наверное, я все-таки люблю ее, хотя сейчас мне кажется, что я ненавижу всех и каждого, а больше всех Джима Уилкокса.

– Надеюсь, жених не пропадет перед самым венчанием, – донеслось до них из кладовки – тетя Проныра продолжала изобретать всевозможные бедствия. – Помню, Остин Крид так и не пришел на венчание – забыл, что оно назначено на этот день. Криды все забывчивы, но не до такой же степени!

Девушки посмотрели друг на друга и рассмеялись. Когда Нора смеялась, ее лицо преображалось до неузнаваемости: светлело, теплело, лучилось. Но тут кто-то пришел сообщить ей, что Варнаву стошнило на лестнице, – видимо, объелся накануне куриной печенкой. Нора побежала подтирать пол. А тетя Проныра вышла из кладовки, убедиться, что свадебный пирог все еще цел, а не пропал, как случилось на свадьбе Альмы Кларк десять лет назад.

К полудню все было в состоянии безупречной чистоты и готовности: стол накрыт, повсюду расставлены вазы и корзинки с цветами, а в большой северной комнате на втором этаже дожидались разряженные в пух и прах Салли и ее подружки. Энн надела свое светло-зеленое платье и шляпку в тон и, поглядевшись в зеркало, пожалела, что ее не видит Джильберт.

– Ты выглядишь замечательно, – с завистливой ноткой в голосе сказала Нора.

– Ты и сама выглядишь замечательно, Нора. Этот дымчатый шифон и шляпка с полями так прекрасно оттеняют блеск твоих волос и голубизну глаз.

– Кому есть дело до того, как я выгляжу, – с горечью ответила Нора. – Ну все, я начинаю улыбаться. Следи за мной, Энн. Я не собираюсь портить праздник. Так получилось, что свадебный марш придется играть мне. У Веры ужасно разболелась голова. А я боюсь, как бы не осуществить предсказание тети Проныры и не сыграть вместо него похоронный.

Тетя Проныра, которая все утро путалась у всех под ногами в не очень свежем халате и съехавшем набок чепчике, вдруг появилась в роскошном платье из малинового репса и тут же сообщила Салли, что один рукав ее платья пришит, криво. Затем она выразила надежду, что ни у кого из девушек из-под платья не будет торчать нижняя юбка, как случилось с Анни Крусон на ее собственной свадьбе. Тут вошла миссис Нельсон и расплакалась от счастья – так хороша была Салли в белоснежном убранстве невесты.

– Ну-ну, Джейн, не впадай в слезливость, – укорила ее тетя Проныра. – В конце концов у тебя есть еще одна дочка… и, похоже, она-то тебя не покинет. Плакать на свадьбе плохая примета. Надеюсь только что никто у нас не помрет в разгар венчания, как случилось с дядей Кромвелем на свадьбе Роберты Прингл. После этого невеста две недели не могла прийти в себя.

Провожаемая этим вдохновляющим пожеланием, невеста с подружками стала спускаться по лестнице под звуки свадебного марша, который Нора сыграла, может быть, чересчур бравурно, но, по крайней мере, не спутав с похоронным. Гордон и Салли обвенчались, и никто скоропостижно не умер, и жених не сбежал и не забыл кольцо. Глядя на счастливые лица молодых, их родителей, на букет красавиц подружек, даже тетя Проныра на несколько минут прекратила предсказывать бедствия.

– Если твой брак и окажется не очень счастливым, – сообщила она Салли, – в старых девах тебе было бы еще хуже.

Нора некоторое время сидела на стульчике возле рояля, глядя на всех мрачным взглядом, но потом подошла к Салли и порывисто ее обняла.

– Ну вот и все, – вздохнула она, когда обед закончился и молодые уехали, а вслед за ними и большинство гостей.

Нора окинула взглядом комнату, в которой царил гнетущий послепраздничный беспорядок: стоящие вкривь и вкось стулья, затоптанный букетик цветов на полу, оторванный кусочек кружева, два носовых платочка, крошки, разбросанные детьми, темное пятно на потолке, куда просочилась вода из пролитого тетей Пронырой кувшина…

– Надо браться за уборку, – свирепо заявила она Энн. – В доме еще осталось полно народу: одни дожидаются парома, другие вообще решили остаться до воскресенья – собираются жечь костер на берегу и танцевать при луне. С моим настроением только танцевать при луне! Я бы с удовольствием залезла с головой под одеяло и там бы выплакалась всласть.

– Да, после свадьбы у дома всегда разоренный вид, – отозвалась Энн. – Но я помогу тебе прибраться, а потом выпьем по чашке крепкого чаю.

– Энн, уж не считаешь ли ты, что чашка чаю – панацея от всех бед? Это ты должна быть старой девой, а не я! Ладно, не слушай меня, я вовсе не хотела тебя обидеть, просто у меня мерзкий характер. Мне об этих танцах при луне противнее думать, чем о самой свадьбе. Мы часто устраивали такие танцы, и на них всегда был Джим. Знаешь что, Энн, я решила поступить учиться на медицинскую сестру. Сама идея мне отвратительна… и мне заранее жаль своих больных, но я не в силах торчать больше в Саммерсайде и выслушивать насмешки… Ну, давай начнем с грязных тарелок и поглядим, как нам понравится эта работа.

– Мне понравится… мне всегда нравилось мыть посуду. Так приятно, когда грязные тарелки опять начинают сверкать как новенькие.

– Нет, тебя надо выставлять в музее, – мрачно буркнула Нора.

К восходу луны все было готово для танцев на берегу. Молодые люди разожгли из выброшенных на берег досок огромный костер, а взошедшая луна проложила поперек гавани золотистую дорожку. Энн собиралась танцевать до упаду, но, увидев лицо Норы, которая спустилась по ступенькам с корзиной сэндвичей, задумалась. «У нее такой несчастный вид. А что, если?..» Энн с детства была склонна поддаваться внезапному порыву, не особенно задумываясь о последствиях. Она вернулась в дом, схватила на кухне маленькую керосиновую лампу, взбежала по лестнице и поставила лампу на окно мансарды, которое глядело на гавань. С берега лампы не было видно, потому что окно загораживали деревья.

«Может, увидев огонь, он приплывет на лодке? Нора, конечно, страшно на меня рассердится, но если он придет, это будет неважно. Да, надо еще прихватить кусочек свадебного пирога для Ребекки Дью».

Но Джим Уилкокс не приплыл. Энн сначала все время глядела на воду, а потом, увлекшись танцами, забыла о нем. Нора куда-то исчезла, и тетя Проныра, ко всеобщему облегчению, отправилась спать. Веселье на берегу постепенно затихло, и в одиннадцать часов усталые гости, зевая, разошлись по своим комнатам. К тому времени у Энн настолько слипались глаза, что она совсем забыла про лампу в окне мансарды. Но в два часа ночи тетя Проныра прокралась к ним в комнату с горящей свечой.

– Господи, что еще случилось?! – воскликнула Дороти Фрейзер, подскакивая на постели.

– Ш-ш-ш, – зашипела тетя Проныра, глядя на них испуганно вытаращенными глазами. – Кто-то забрался в дом… Слышите?

– Похоже, что кот мяукает… или собака лает, – хихикнула Дороти.

– Ничего подобного, – сурово произнесла тетя Проныра. – Я слышу, как в сарае лает собака, но меня разбудил другой звук. Будто что-то упало – такой явственный громкий стук.

– Спаси Господь от домовых и разных прочих чудищ, что топают и грохают над нами по ночам, – тихонько процитировала Энн.

– Мисс Ширли, тут нет ничего смешного. В дом забрались грабители. Я пошла будить Сэмюеля.

Тетя Проныра исчезла, а девушки недоуменно глядели друг на друга.

– Может, кто за подарками в библиотеку залез? – предположила Энн.

– Я встаю! – заявила Мейми. – Слушай, Энн, как тебе показалась тетя Проныра с распущенными космами? Ну прямо аэндорская ведьма, правда?

Все четыре девушки, накинув халатики, вышли в коридор. С другого конца шла тетя Проныра, а за ней доктор Нельсон в халате и домашних тапочках. Из двери спальни выглядывала миссис Нельсон, которая никак не могла найти свой халат. Она испуганно шептала вслед мужу:

– Сэмюель, будь осторожен… Если это грабители, они могут быть вооружены…

– Чушь все это, я уверен, никого там нет, – отозвался доктор Нельсон.

– А я слышала, как что-то упало, – проблеяла тетя Проныра.

К группе присоединились двое молодых людей. Во главе с доктором они тихо спустились по лестнице. Позади со свечой в одной руке и кочергой в другой кралась тетя Проныра.

В одном она была права: в библиотеке действительно раздавались какие-то звуки. Доктор Нельсон открыл дверь и шагнул внутрь.

Варнава, который ухитрился где-то спрятаться, когда Саула поймали и отнесли в сарай, сидел на спинке дивана и с усмешкой взирал на происходящее. В тусклом свете свечи было видно, что в середине комнаты стоят Нора и какой-то молодой человек, который одной рукой обнимал ее, а другой вытирал ей лицо большим носовым платком.

– У него в платке хлороформ! – завизжала тетя Проныра, и кочерга с грохотом вывалилась из ее ослабевшей руки.

Молодой человек обернулся, глядя на вошедших, и уронил платок. Вид у него был сконфуженный. Но в общем-то это оказался довольно симпатичный молодой человек с улыбчивыми светло-карими глазами, рыжеватыми волосами и крупным мужским подбородком.

Нора схватила платок и прижала его к лицу.

– Джим Уилкокс, как это понимать?! – чрезвычайно грозным тоном спросил доктор Нельсон.

– Я и сам не знаю, как это понимать, – хмуро отозвался Джим Уилкокс. – Когда я вернулся домой, увидел в окне Норы сигнал… ну и приплыл.

– Никаких сигналов я не подавала, – возмутилась Нора. – И не гляди на меня так, папа! Я не спала, даже еще не раздевалась… сидела у окна… и вдруг вижу, что с берега к дому поднимается человек. Когда он подошел поближе, я разглядела, что это Джим, и спустилась вниз. В темноте я ударилась об дверь библиотеки, и у меня из носа пошла кровь. А Джим вот пытался ее остановить.

– Я впрыгнул в окно и опрокинул вон ту скамейку.

– Я же вам говорила, что слышала стук, – сказала тетя Проныра.

– …А теперь Нора говорит, что никакого сигнала она не давала, так что примите мои извинения, и я пошел.

– Нет, это ты извини, что твой покой был нарушен и тебе пришлось понапрасну тащиться в лодке через бухту, – ледяным тоном сказала Нора, отыскивая чистое место на платке Джима.

– Вот уж действительно дурацкий номер, – изрек доктор.

– Сходи-ка, Сэмюель, погляди, заперта ли задняя дверь, – велела тетя Проныра.

– Это я поставила лампу в окне, – смущенно призналась Энн, – а потом про нее забыла…

– Энн, как ты посмела?! – закричала Нора. – Я никогда тебе этого не прощу!

– Вы что, все с ума здесь посходили? – раздраженно спросил хозяин дома. – Понять ничего нельзя. Закрой окно, Джим, – дует, просто сил нет. Нора, запрокинь голову назад, и кровотечение пройдет.

Но Нора заливалась слезами ярости и стыда, которые, смешиваясь с кровью, разрисовали ее лицо, как У индейца, вставшего на тропу войны. А у Джима Уилкокса был такой вид, словно ему больше всего на свете хотелось провалиться сквозь землю.

– Ну, Джим Уилкокс, – воинственно заявила тетя Проныра, – теперь, как порядочный человек, ты должен жениться на Норе. Если в городе узнают, что вы тут были вдвоем в два часа ночи, то на ней уже никто никогда не женится.

– Жениться?! – негодующе воскликнул Джим. – Да я всю жизнь только и мечтал на ней жениться… а она…

– А почему ты мне этого ни разу не сказал?! – воскликнула Нора, поворачиваясь к нему.

– Как я мог сказать, когда ты только и делала, что третировала меня и глумилась надо мной? Ты мне тысячу раз давала понять, что презираешь меня! Какое тут предложение? А в январе ты сказала…

– Ты сам меня довел…

– Я тебя довел? Ты нарочно поссорилась со мной, чтобы от меня избавиться…

– Вовсе нет…

– И все-таки я, увидев твой сигнал, как дурак рванул сюда посреди ночи, решив, что нужен тебе. Почему я не сделал предложения? Ну хорошо, сейчас я тебе сделаю предложение, а ты можешь отлично позабавиться, отказав мне перед всеми. Нора Нельсон, ты согласна стать моей женой?

– Да неужели же нет? Конечно, согласна! – совершенно не смущаясь окружающих, воскликнула Нора. Даже Варнава вроде бы покраснел при виде такого бесстыдства.

Джим устремил на Нору изумленный взгляд… и в следующую секунду бросился к ней и заключил в объятия. Перестала у нее из носа идти кровь или нет – это его совершенно не заботило.

– По-моему, мы все забыли, что сейчас воскресное утро, – заметила тетя Проныра, которая сама это только что вспомнила. – Может, кто чайку вскипятит мне надо успокоить нервы. Я не привыкла наблюдать такие дикие сцены. Ну что тут сказать? Нора таки поймала его на крючок. И при свидетелях.

Все отправились на кухню. Миссис Нельсон спустилась вниз и через десять минут уже разливала чай всем, кроме Норы и Джима, которые остались в библиотеке под присмотром Варнавы. Энн увидела Нору только поздно утром – и это была совсем другая Нора, на десять лет помолодевшая от счастья.

– Я так тебе признательна, Энн. Если бы ты не выставила лампу… хотя были две или три минуты, когда мне хотелось растерзать тебя!

– Надо же, какая жалость, – простонала Томми Нельсон, – а я проспала все эти потрясающие события.

Но последнее слово все же осталось за тетей Пронырой.

– Я только надеюсь, – съязвила она, – что вы с Джимом не оправдаете поговорку: спеши жениться, а пожалеть потом успеешь.

Глава пятнадцатая

Отрывок из письма Энн Джильберту.

«Сегодня закончился последний день учебного года. Впереди два месяца в Грингейбле, аромат росистых папоротников вдоль ручья, пестрые тени на Тропе Мечтаний и красная от земляники поляна позади выгона мистера Бэлла. У меня такое чувство, словно за спиной выросли крылья.

Джен Прингл сегодня принесла мне букет ландышей и пожелала хорошо отдохнуть. Она собирается как-нибудь приехать к нам в Грингейбл на уик-энд. Ну не чудеса ли?

Но бедняжка Элизабет совершенно убита горем. Я попросила миссис Кемпбелл отпустить ее в гости в Грингейбл, но та сочла это нецелесообразным. Слава Богу, что я ничего не сказала о своих надеждах Элизабет, а то слезам не было бы конца.

– Я буду писать тебе каждую неделю, детка, – утешала я ее.

– Правда, мисс Ширли? Мне за всю жизнь никто ни разу не прислал письма. Как это будет замечательно! И я тоже буду вам писать, если только они дадут мне марку для конверта. Но если и не дадут, то все равно знайте, что я о вас непрерывно думаю. У нас в саду живет бурундук, и я назвала его Ширли. Вы не возражаете? Я сначала хотела назвать его Энн Ширли, но потом решила, что это как-то неуважительно по отношению к вам… К тому же имя Энн звучит не по-бурундучьи. А потом, вдруг он мальчик? Правда, бурундуки очень милые зверьки? Но Марта говорит, что они грызут корни розовых кустов.

– Она еще и не такое придумает, – ответила я.

Я спросила Кэтрин Брук, где она собирается провести лето.

– Здесь. А вы думали где?

Надо было бы пригласить ее в Грингейбл, но у меня просто язык не повернулся. Да она все равно, наверное, отказалась бы. Это такой человек – она способна испортить настроение целому дому. Но когда я представляю себе, как Кэтрин все лето будет сидеть одна в своей унылой комнатенке, меня начинают терзать угрызения совести.

Мукомол поймал на днях змею, принес ее в дом и положил в кухне на пол. Если бы щеки-помидоры Ребекки Дью могли побледнеть, она стала бы белая как мел.

– Нет, это – предел! – воскликнула она. Ребекка вообще последние дни пребывает в дурном настроении: ей приходится целыми днями обирать с розовых кустов больших серо-зеленых жуков и бросать их в банку с керосином. Она говорит, что наш мир переполнен зловредными насекомыми.

– Помяните мои слова, когда-нибудь они его обглодают начисто, – мрачно предсказывает она.

Нора Нельсон в сентябре выходит замуж за Джима Уилкокса. Никакой шумной свадьбы не будет – ни гостей, ни подружек. Нора сказала, что это единственный способ спастись от тети Проныры, а терпеть ее у себя на свадьбе она не собирается. Но меня приглашают. Нора считает, что если бы не я и не та лампа в окошке, Джим никогда бы к ней не вернулся. Оказывается, он собирался продать свой магазин и уехать на запад. Подумать только, сколько людей считают себя обязанными мне своим счастьем…

Салли говорит, что Нора с Джимом будут без конца ссориться, но что, ссорясь друг с другом, они будут счастливее, чем живя в мире и согласии со всем остальным светом. А я думаю, что вряд ли они будут так уж часто ссориться. Большинство бед на свете происходит от отсутствия взаимопонимания. Вот и мы с тобой так долго не могли…

Доброй ночи, мой дорогой и любимый. Сон твой будет покоен и сладок, если только Бог услышит молитвы

твоей верной подруги сердца.

P. S. Последнее предложение – цитата из письма бабушки тети Шатти».

ГОД ВТОРОЙ

Глава первая

14 сентября

Аллея Оборотней

Звонкие Тополя

«Никак не могу смириться с тем, что два месяца пролетели и мы опять в разлуке. Какие это были прекрасные два месяца, правда, дорогой? Но зато осталось только два года до того дня, когда…

(Здесь опущено несколько абзацев.)

Но мне было приятно вернуться в Звонкие Тополя… в свою собственную башню, свое особое кресло и свою недосягаемую постель… и даже к Мукомолу, дремлющему в кухне на подоконнике.

Вдовы обрадовались моему возвращению, а Ребекка Дью прямо сказала:

– Наконец-то вы опять с нами!

Элизабет встретила меня у зеленой калитки с бурным восторгом.

– Я боялась, а вдруг вы раньше меня попали в наше Завтра.

– Какой чудный вечер, – сказала я.

– Там, где вы, всегда чудный вечер, мисс Ширли. – призналась Элизабет.

Правда, очаровательный комплимент?

– Ну, а как ты провела лето, милая? – спросила я.

– Я думала о том, как будет прекрасно в нашем Завтра, – тихо ответила она.

Потом мы пошли в мою комнату и читали рассказ про слонов. В настоящий момент Элизабет очень интересуется слонами.

– Слон – это такое необыкновенное животное, – серьезно сказала она, подперев кулачками подбородок. – Я надеюсь встретить в Завтра множество слонов.

Мы нарисовали на нашей карте парк для слонов. И не надо напускать на себя высокомерный вид, Джильберт. Представляю твою пренебрежительную усмешку. Сказки нужны людям, без них они просто не проживут, но кто-то же должен их придумывать.

Даже в школу я была рада вернуться. У Кэтрин Брук характер не улучшился, но мои ученики как будто обрадовались мне, а Джен Прингл попросила помочь ей делать нимбы для ангелов: скоро состоится концерт воскресной школы.

Мы собираемся реорганизовать наш драматический клуб. Хотим попробовать уговорить всех родителей сделать небольшой денежный взнос: тогда не надо будет брать деньги за членство в клубе. В следующую субботу мы с Льюисом Алленом объедем дома вдоль Долиш-роуд. Льюис попытается убить сразу двух зайцев: он хочет участвовать в объявленном журналом «Сельский дом» конкурсе на лучшую фотографию живописной фермы. Победитель получит приз 25 долларов, на которые Льюис сможет купить очень нужные ему новый костюм и пальто. Все лето он работал на ферме, а зимой опять будет уборщиком в своем пансионе. Как ему, наверное, противно этим заниматься, но он никогда не жалуется. Мне очень симпатичен Льюис. Он такой целеустремленный и так очаровательно улыбается. Но у него не очень крепкое здоровье, и прошлой зимой я боялась, что он надорвется и сляжет. Однако на ферме он как будто окреп. Сейчас Льюис в выпускном классе, а потом надеется хотя бы год проучиться в Куинс-колледже. Вдовы собираются приглашать его по субботам на ужин. Мы с тетей Кэт обсудили проблему, откуда взять на это деньги. Она согласилась принять от меня небольшой взнос. Ребекку мы, конечно, не стали уговаривать – просто я спросила тетю Кэт в ее присутствии, можно ли мне приглашать Льюиса Аллена на ужин хотя бы две субботы в месяц. Тетя Кэт ледяным голосом ответила, что у них нет на это лишних денег – они ведь и так каждую субботу приглашают какую-нибудь одинокую девушку. Слышал бы ты, как взвилась Ребекка Дью!

– Нет, вы только послушайте! До того уж обеднели, что не можем иногда накормить бедного работящего мальчика, который изо всех сил старается получить образование! Да вы больше платите за печенку для Проклятого Котяры, а он уже до того разжирел, что скоро лопнет. Можете вычесть доллар из моего жалованья, а Льюиса, пожалуйста, приглашайте.

Как Ребекка решила, так и сделали. Льюис Аллен приходит к нам по субботам, но на печенке для кота экономить не стали, да и у Ребекки доллар из жалованья не вычли. Какой же она милый человек, наша Ребекка Дью!

Вчера поздно вечером тетя Шатти пришла ко мне пожаловаться, что ей хочется купить себе вышитую бисером накидку, а тетя Кэт считает, что она стара носить такие вещи.

– Вы тоже так считаете, мисс Ширли? Я не хочу выглядеть смешной… но мне всегда нравились такие накидки, а сейчас они опять вошли в моду.

– Да, что вы, тетя Шатти, конечно же, я так не считаю! – заверила я ее. – Каждый должен носить то, что ему нравится, невзирая на возраст. Если бы вы были слишком стары, вам бы и не захотелось такую накидку.

– Куплю, и все. Пусть Кэт говорит что хочет, – Решительно заявила тетя Шатти, явно пугаясь собственной смелости.

Но я думаю, она все-таки купит накидку, и мне пришло в голову, как примирить с этим тетю Кэт.

Я сейчас одна в своей башне. Снаружи стоит бархатная тишина. Даже тополя не шуршат листьями. Я только что высунулась в окно и послала воздушный поцелуй одному человеку, который сейчас в сотне миль от меня».

Глава вторая

Дорога Долиш-роуд шла неспешными изгибами, и день был из тех, что располагают к неспешности, – так, по крайней мере, думали Энн с Льюисом, которые не спеша брели по ней, останавливаясь, чтобы полюбоваться мелькнувшей между деревьями синевой бухты или сфотографировать красивый вид или живописный домик, полускрытый кустами сирени. Гораздо меньше удовольствия им доставляли разговоры с хозяевами домов насчет взносов на школьный драматический клуб, но Энн с Льюисом поделили эту неприятную обязанность: Льюис разговаривал с женщинами, а Энн с мужчинами.

– Если вы решили надеть это платье и шляпку, возьмите на себя мужчин, – посоветовала ей Ребекка Дью, – Мне в молодости не раз приходилось собирать пожертвования, и я убедилась, что больше денег или хотя бы обещаний получают те, кто лучше одеты и хороши собой – если, конечно, речь идет о мужчинах. Но если собираешься обращаться к женщинам, надо одеться победнее и похуже.

– Правда, идти по дороге очень интересно, Льюис? – задумчиво спросила Энн. – Только не по прямой, а такой, которая извивается и за каждым поворотом тебя ждет что-нибудь необыкновенное. Я всю жизнь затаив дыхание ждала: что откроется за следующим поворотом.

– А куда идет эта дорога? – осведомился практичный Льюис.

– Я могла бы в типичной манере скучной учительницы сказать, что она не идет, а пролегает. Но я так не скажу. И вообще это неважно, куда она идет и где кончается. Помнишь, как это сказано у Эмерсона: «Ну какое мне дело до времени?» Давай сделаем эту фразу своим девизом на сегодня. Я думаю, что если мы даже оставим вселенную в покое, она все равно как-нибудь, худо-бедно проживет и без нас. Посмотри на эти тени от облаков… и на эти покойные зеленые долины… и вон на тот домик, у каждого угла которого растет по яблоне. Представь себе, как он выглядит весной. В такой день чувствуешь, что твоя душа отзывается всему живому и каждый ветерок твой брат. Я рада, что вдоль дороги растет так много папоротников и на них лежит серебристая паутина. Они напоминают мне дни, когда я притворялась… или всерьез верила (по-моему, все-таки всерьез верила), что эта паутина – скатерть, расстеленная феями.

textarchive.ru

Люси Монтгомери «История Энн - Документ

До этого Кэтрин никогда не бывала в подвале деревенского дома и понятия не имела, какое это при свете свечи восхитительно-страшноватое место с прячущимися по углам призрачными тенями. За эти три дня она отогрелась душой и тут впервые подумала, что, может, даже на ее долю еще выпадет счастье.

Рождественским утром Дэви проснулся спозаранку и поднял такой шум, бегая вверх и вниз по лестнице и тряся коровьим колокольчиком, что разбудил бы саму Спящую Красавицу. Марилла пришла в ужас, что он вытворяет такое при гостье, но Кэтрин только посмеялась. У нее с Дэви каким-то образом установились простые товарищеские отношения. Она честно призналась Энн, что безупречная Дора не очень ее интересует, но с неугомонным Дэви они явно одним миром мазаны.

Гостиную открыли еще до завтрака, так как Дэви с Дорой все равно не стали бы ничего есть, не узнав, что им подарили на Рождество. Кэтрин, которая вообще не ожидала никаких подарков – разве что Энн из чувства долга положит что-нибудь под елку и для нее, – была потрясена. Она получила подарок от каждого: вязанную крючком шаль с ярким рисунком от миссис Линд, мешочек с фиалковым корнем от Доры, нож для разрезания книг от Дэви, полную корзину маленьких баночек с разными вареньями и желе от Мариллы и даже пресс-папье в виде маленькой бронзовой кошечки от Джильберта.

А Энн посадила под елку на мягкое одеяльце очаровательного щенка с коричневыми глазами, ушками торчком и непрерывно виляющим хвостиком. На шее у него висела ленточка с рождественской открыткой, на которой было написано: «От Энн, которая все же осмелилась пожелать тебе веселого Рождества».

Кэтрин прижала к груди маленькое теплое извивающееся тельце и с трудом проговорила:

– Какая прелесть, Энн. Но миссис Деннис не разрешит мне его держать. Я ее спрашивала, можно ли мне завести собаку, и она отказала.

– Я обо всем договорилась с миссис Деннис. Увидишь, она и слова не скажет. Да ведь ты от нее все равно скоро съедешь. Теперь, когда ты выплатила все свои долги, нужно найти приличную квартиру. Посмотри, какую очаровательную коробочку с писчей бумагой прислала мне Диана. Правда, интересно смотреть на пустые страницы и думать: а что на них будет написано?

Миссис Линд радовалась, что на этот раз у них белое Рождество. Это хорошая примета – значит, в следующем году будет мало похорон. Но Кэтрин казалось, что это Рождество расцвечено оранжевыми, малиновыми и лиловыми красками.

Следующая неделя прошла так же весело. Как часто в прошлом Кэтрин с горечью думала, что она даже не знает, каково это – чувствовать себя счастливой. Теперь, узнав это, она расцвела всем на удивление и оказалась чудесной подругой для Энн.

«А я еще боялась, что она испортит мне рождественские каникулы!» – удивлялась Энн.

А Кэтрин думала: «Боже мой, ведь я чуть не отказалась от ее приглашения!»

Они подолгу гуляли – по Тропе Мечтаний и дальше по роще, окутанной дружественной тишиной… по холмам, где ветер закручивал легкий снег в хоровод белых призраков… по садам, полным лиловых теней… по лесам, пронизанным алым светом заката. В лесу не было птичьего пения и журчания ручьев, не слышалось даже стрекотания белок. Но ветер наигрывал на стволах деревьев негромкую мелодичную музыку.

Они разговаривали обо всем на свете, мечтательно глядели на звезды и возвращались домой с таким аппетитом, что съедали все, наготовленное Мариллой и миссис Линд, а потом еще опустошали кладовку. Как-то разыгралась метель, и Энн с Кэтрин не пошли гулять. Восточный ветер завывал за окном, а с залива доносился грохот волн. Но в Грингейбле было уютно и в метель. Они сидели напротив печки, жевали яблоки и конфеты и смотрели на игру огненных бликов на потолке. А как приятно ужинать под вой бури!

Как-то вечером Джильберт отвез их повидаться с Дианой и посмотреть на ее месячную дочку.

На обратном пути Кэтрин призналась:

– Я никогда не держала на руках младенца. Во-первых, мне не хотелось, и, во-вторых, я боялась, что не удержу. Ты не представляешь себе, Энн, что я ощутила – такая большая и неуклюжая, – держа в руках этого прелестного маленького человечка. Я уверена, миссис Райт до смерти боялась, что я ее уроню. Я видела, как героически она скрывает свой страх. Но она породила во мне прежде неизведанные чувства – девочка, а не миссис Райт, – чувства, которые я даже не могу описать.

– Маленькие дети – необычайно интересные существа, – мечтательно произнесла Энн. – Помню, в Редмонде кого-то из студентов назвали сгустком потенциальных возможностей. Подумай только, Кэтрин: Гомер ведь тоже когда-то был ребенком – с огромными светлыми глазами и ямочками на щеках… не мог же он родиться слепым!

– Как жаль, что его мать не знала, кто из него получится, – отозвалась Кэтрин.

– Зато я рада, что мать Иуды не знала, кем станет ее сын, – тихо сказала Энн. – Надеюсь, она так и не узнала.

В один из вечеров в клубе Эвонли старшие школьники давали концерт, после которого все были приглашены на ужин с танцами к Абнеру Слоуну. Энн уговорила Кэтрин пойти и на концерт, и на ужин.

– Может быть, ты тоже примешь участие в концерте, Кэтрин? – предложила Энн. – Я слышала, ты прекрасно декламируешь.

– Да, я выступала раньше, и мне это даже нравилось. Но позапрошлым летом после выступления на концерте, устроенном курортниками, я услышала, как они смеются надо мной.

– Ты точно знаешь, что они смеялись над тобой?

– Над кем еще они могли смеяться? Больше там ничего смешного не было.

Энн улыбнулась про себя и продолжила уговоры:

– А на «бис» ты им прочитаешь «Джиневру». Она включена в хрестоматии, и я иногда читала ее в классе.

Наконец Кэтрин согласилась выступить на концерте, но сильно сомневалась, стоит ли ей идти на танцы.

– Ну ладно, пойду. Но меня никто ни разу не пригласит, и мне станет стыдно. Я впаду в свой саркастический тон и начну всех ненавидеть. Я всегда подпирала стенки – когда еще ходила на танцы. Никому не приходило в голову, что я могу танцевать, а ведь я совсем неплохо танцую, Энн. Научилась, когда жила у дяди Генри. У них была забитая служаночка, которая тоже хотела научиться танцевать, и мы с ней отплясывали по вечерам на кухне под музыку, доносившуюся из гостиной. Я с удовольствием потанцевала бы, если бы нашелся подходящий партнер.

– Здесь ты не будешь подпирать стенки, Кэтрин. Ты будешь среди своих. Ты не представляешь, какая это разница: свой ты – и выглядываешь на улицу посмотреть на луну, или чужой – и заглядываешь в дверь посмотреть на танцы. У тебя такие красивые волосы, Кэтрин. Можно, я причешу их по-другому?

Кэтрин пожала плечами:

– Причесывай. Я ничего с волосами не делаю – мне некогда с ними возиться. И мне нечего надеть на танцы. Только вот зеленое платье. Сойдет?

– Сойдет… но я вообще не советую тебе носить зеленое, дорогая. По крайней мере, ты наденешь на него красный шифоновый воротник, который я для тебя сшила. Да-да, наденешь как миленькая. Красный – это твой цвет, Кэтрин.

– Но я ненавижу красный цвет. Когда я жила у дяди Генри, тетя Гертруда заставляла меня надевать ярко-алый фартук в школу. Как только я входила в класс в таком фартуке, дети кричали: «Пожар!» И вообще наряды меня не интересуют.

– Господи, пошли мне терпения! Одежда – это очень важно для женщины, – сурово произнесла Энн, принимаясь за волосы Кэтрин. Закончив прическу и убедившись, что ее удовлетворяет результат, она обняла Кэтрин за плечи и повернула ее к зеркалу. – Тебе не кажется, что мы с тобой довольно симпатичные девушки? – со смехом спросила она. – И что людям будет приятно на нас смотреть? На свете полно некрасивых женщин, которые выглядели бы совсем неплохо, если бы взяли на себя труд позаботиться о своей внешности. В позапрошлое воскресенье в церкви – помнишь, когда у бедного мистера Милвена был такой насморк, что из проповеди невозможно было понять ни слова, – так вот, я развлекалась тем, что придумывала, как сделать красивыми сидевших вокруг меня женщин. Миссис Брент я приделала новый нос, Мэри Эддиссон завила волосы, а Джейн Мардсен заставила покраситься в лимонный цвет. Кроме того, я одела Эмму Дилл в голубое платье вместо коричневого, а Шарлотту Блэр в полосатое вместо клетчатого. Ты не представляешь, как они все похорошели. И, собственно говоря, за исключением носа миссис Брент, все остальное было вполне по силам им самим. Кэтрин, у тебя глаза цвета чая… золотистого чая. Ну покажи сегодня, что ты умеешь смеяться и блистать.

– Куда уж мне!

– Всю неделю у тебя это отлично получалось.

– Это Грингейбл оказывает на меня такое магическое действие. Вот вернусь в Саммерсайд – и пробьют часы, возвещающие полночь для Синдиреллы.

– Нет, ты возьмешь колдовство с собой. Посмотри на себя – вот так ты должна выглядеть всегда!

Кэтрин долго глядела на свое отражение в зеркале, словно не веря, что это действительно она.

– Я и в самом деле кажусь гораздо моложе, – признала она. – Ты права: одежда меняет женщину. Я знаю, что в Саммерсайде выглядела старше своих лет. Но мне было все равно. Кому до этого есть дело? Я не такая, как ты, Энн. Ты как будто родилась, зная, как надо жить. А я не знаю и боюсь, что мне уже поздно учиться. Я так долго прикрывалась сарказмом, что теперь уже не понимаю, какое мне нужно принять обличье. Сарказм казался мне верным способом произвести впечатление. И потом… мне всегда было страшно в обществе… я боялась, что скажу какую-нибудь глупость… что надо мной будут смеяться.

– Кэтрин Брук, посмотри на себя в зеркало и запомни, как ты выглядишь: роскошные волосы… глаза, горящие как темные звезды… румянец на щеках. Помни про все это – и тебе не будет страшно. Пойдем, мы немного опаздываем, но Дора говорила, что для участников концерта зарезервированы места в зале.

В клуб их отвез Джильберт. Энн напомнило это прежние годы, только рядом с ней теперь была не Диана, а Кэтрин. У Дианы сейчас полно других забот, и ей некогда бегать на концерты и танцы.

Перед ними расстилалась атласно-гладкая дорога. Западная часть неба светилась зеленоватым светом. Орион гордо плыл в небе, а вокруг в жемчужной тишине лежали поля, холмы и рощи.

Кэтрин оказалась отличным декламатором, и ее слушали затаив дыхание, а на танцах у нее не было отбоя от кавалеров. И она действительно блистала и смеялась. А потом они вернулись домой в Грингейбл и сели напротив камина, согревая у огня замерзшие в дороге ноги. Когда они легли спать, к ним в комнату на цыпочках пришла миссис Линд спросить, не нужно ли им еще одно одеяло, и сообщить Кэтрин, что ее щенок сладко спит в своей корзинке возле печки на кухне.

«Я теперь совсем иначе гляжу на жизнь, – думала, засыпая, Кэтрин. – Я просто не знала, что на свете существуют такие люди».

На прощанье Марилла сказала Кэтрин: «Приезжайте еще», – а Марилла никогда не говорила таких слов просто из любезности.

– Конечно, она приедет еще, – пообещала Энн. – Она будет приезжать на уик-энды, а летом проведет здесь несколько недель. Мы будем жечь костры, работать в огороде, собирать яблоки, ходить за коровами на пастбище, кататься на плоскодонке по пруду и хоть раз обязательно потеряемся в лесу. Кэтрин, я хочу показать тебе Приют Радушного Эха и Фиалковую поляну в цвету.

Глава седьмая

5 января Звонкие Тополя

«Многоуважаемый друг!

Это не цитата из письма бабушки тети Шатти. Но она бы обязательно так написала, если бы ей это пришло в голову. На Новый год я приняла решение – писать о любви только в серьезном тоне. Как ты считаешь – это возможно?

Я рассталась с Грингейблом, но вернулась в дорогие Звонкие Тополя. Ребекка Дью к моему приезду разожгла огонь в пузатенькой печке и положила в постель грелку.

Как хорошо, что я люблю Звонкие Тополя! Было бы ужасно жить в доме, который мне не нравится и которому не нравлюсь я… который не говорит мне: «Я рад, что ты вернулась». А этот немного старомодный и чопорный дом меня любит.

И я была рада снова увидеть тетю Кэт и тетю Шатти, и Ребекку Дью тоже. Конечно, я замечаю их смешные стороны, но за это люблю их еще больше.

Вчера Ребекка Дью сказала очень приятные слова:

– С вашим возвращением у нас вся улица повеселела, мисс Ширли.

Я рада, что тебе понравилась Кэтрин, Джильберт. И она очень мило себя вела с тобой. Вообще, удивительно, какой она может быть приятной, когда постарается. По-моему, она сама этому удивляется не меньше других. Она и не представляла, что это так легко.

Теперь в школе у меня будет помощница, с которой мы сможем работать рука об руку. Она собирается снять другую квартиру, и я уже уговорила ее купить ту бархатную шляпку и надеюсь уговорить петь в хоре.

Вчера к нам во двор забежала собака мистера Гамильтона и загнала Мукомола на дерево.

– Нет, это – предел, – сказала Ребекка Дью.

Ее красные щеки стали малиновыми, она в спешке надела шляпку задом наперед и, сотрясаясь всем телом от негодования, устремилась к Гамильтону. Представляю себе его глуповато-добродушное лицо под натиском разгневанной Ребекки Дью.

– Я терпеть не могу Проклятого Котяру, – говорила она мне потом, – но он наш кот, и не хватало еще, чтоб какая-то псина гоняла его на собственном дворе! «Да она просто погонялась за ним шутки ради», – сказал мне Джек Гамильтон. «Ваши представления о шутках, мистер Гамильтон, – заявила я, – не имеют ничего общего с представлениями миссис Макомбер и миссис Маклин, и если на то пошло, с моими собственными». – «Да что вы так распетушились, мисс Дью, – говорит он, – верно, капусты объелись?» – «Нет, – отвечаю, – капусты у нас на обед не было, но могла бы и быть. Миссис Макомбер не продала весь свой урожай до последнего кочана и не оставила семью на зиму без капусты, потому что осенью на нее была высокая цена. А некоторые, – говорю, – не способны слышать ничего, кроме звона монет в кармане». С этим я и ушла. Пусть знает! Ну, да чего ждать от Гамильтонов? Отребье, а не люди.

Над белым Царем Бурь висит красная звезда. Как бы я хотела, чтобы ты был здесь и смотрел на нее вместе со мной, Джильберт! Но если бы ты был здесь, боюсь, наши чувства вышли бы за пределы уважения и Дружбы».

12 января

«Элизабет пришла ко мне позавчера со слезами на глазах и пожаловалась, что учительница предложила ей спеть в школьном концерте, но миссис Кемпбелл сказала:

– Ни в коем случае. – А когда Элизабет попыталась ее уговорить, отрезала: – Попрошу мне не дерзить, Элизабет!

Девочка плакала у меня в башенной комнате, жалуясь, что весь класс примет участие в концерте, а она осталась одна, как «прожженная». Надо полагать, она хотела сказать «прокаженная». Нет, я не могу позволить, чтобы малышка Элизабет чувствовала себя обделенной.

И вот я придумала причину, чтобы обратиться к миссис Кемпбелл, и на следующий вечер отправилась в замок. Дверь открыла Марта, у которой был такой ветхий вид, точно она родилась еще до Потопа. Она уставилась на меня враждебным взглядом своих холодных водянистых глаз, молча завела меня в гостиную и пошла звать миссис Кемпбелл.

Знаешь, Джильберт, по-моему, в эту гостиную никогда не заглядывает солнце. В ней стоит рояль, но на нем наверняка никто ни разу не играл. Жесткие, покрытые чехлами из парчи стулья выстроились вдоль стен, и вообще вся мебель расставлена вдоль стен, кроме стола, одиноко высящегося посреди комнаты. Я убеждена, что вся эта мебель незнакома друг с другом.

Вошла миссис Кемпбелл. Раньше я ее никогда не видела. У нее красивое старческое лицо, которое могло бы принадлежать и мужчине, черные глаза и густые черные брови. Волосы с сильной проседью. Она, оказывается, еще не совсем отказалась от суетных украшений: в ушах у нее были большие серьги из черного оникса, свисавшие почти до плеч. Несколько минут мы перебрасывались ничего не значащими фразами о погоде. Потом я попросила ее одолжить мне на время «Мемуары» преподобного Джемса Кемпбелла: говорят, что в них много интересного о заселении нашего острова, и я хотела бы использовать эти материалы на уроках в школе.

Тут миссис Кемпбелл заметно оттаяла, позвала Элизабет и велела ей подняться наверх и принести «Мемуары». У девочки были заплаканные глаза, и миссис Кемпбелл снизошла до объяснения: учительница Элизабет прислала вторую записку, в которой просит миссис Кемпбелл позволить внучке участвовать в концерте, и она, миссис Кемпбелл, написала резкий ответ, который Элизабет завтра отнесет в школу.

– Я против того, чтобы дети в ее возрасте выступали перед публикой, – объяснила она мне. – От этого они начинают слишком много о себе понимать и вызывающе себя вести.

Господи, это Элизабет-то может вести себя вызывающе!

– Вы совершенно правы, миссис Кемпбелл, – заметила я снисходительным тоном. – К тому же в концерте будет петь Мейбл Филлипс, а у нее, говорят, такой замечательный голос, что она затмит всех остальных. Элизабет, видимо, не стоит и состязаться с ней.

Видел бы ты лицо этой старухи! Может, снаружи она и Кемпбелл, но внутри – Прингл. Однако она ничего не сказала, а я понимала, что больше на эту тему ничего говорить не нужно. Я поблагодарила ее за «Мемуары» и ушла.

Когда на следующий вечер Элизабет пришла пить молоко, ее бледное личико порозовело от счастья. Бабушка разрешила ей участвовать в концерте, но предупредила, чтобы она не воображала о себе Бог весть что.

Всему этому есть очень простое объяснение: я узнала от Ребекки Дью, что между кланами Филлипсов и Кемпбеллов давно идет соперничество – у кого лучше голоса.

Я подарила Элизабет на Рождество картинку, чтобы она повесила ее над кроватью. На ней нет ничего особенного: лесная тропинка поднимается вверх по холму ксимпатичному, окруженному деревьями домику. Элизабет говорит, что она теперь не боится спать в темноте так как ложась в постель, сразу начинает воображать будто идет по этой тропинке, входит в дом и там ее ждет папа.

Бедная девочка! Как я ненавижу ее отца!»

19 января

«Вчера у Керри Прингл была вечеринка с танцами, и Кэтрин появилась там в модном вишневом платье и с новой прической, которую ей сделали в парикмахерской. Представляешь, люди, которые знают ее с тех пор, как она приехала в Саммерсайд, спрашивали друг друга: кто эта женщина? Но мне кажется, дело даже не столько в красивом платье и новой прическе, сколько в перемене, произошедшей в самой Кэтрин.

Раньше, когда она появлялась на людях, ее вид говорил: «Какие вы все скучные! Как вы мне действуете на нервы, а я, надеюсь, действую вам». А вчера казалось, что она выставила зажженные свечи во всех окнах своего дома.

Мне трудно далась дружба с Кэтрин, но ведь ничто важное и не дается легко. Я всегда чувствовала, что с ней стоит подружиться.

Тетя Шатти провела два дня в постели с простудой и думает, не позвать ли завтра доктора – вдруг у нее начинается воспаление легких. Поэтому Ребекка Дью, повязав голову полотенцем, весь день чистит дом к приходу доктора. Сейчас она на кухне гладит для тети Шатти белую ночную рубашку с высоким вязаным воротником, которую та к приходу доктора наденет поверх фланелевой. Рубашка и так была безупречно чистой, но Ребекка решила ее выстирать и погладить – вдруг она пожелтела от долгого лежания в ящике комода».

28 января

«Весь январь стояла холодная погода с частыми метелями, которые засыпали Тропу Привидений непроходимыми сугробами. Но вчера ночью немного потеплело и утром все покрылось серебряным инеем. Сейчас появилось солнце, и моя кленовая роща сказочно красива. Даже самые обыкновенные проволочные ограды превратились в хрустальное кружево.

Сегодня вечером Ребекка Дью разглядывала журнал с иллюстрированной статьей «Типы красивых женщин».

– Правда, было бы замечательно, мисс Ширли, – с грустью сказала она, – если бы какой-нибудь волшебник махнул палочкой, и все женщины стали красивыми? Представьте себе, что бы я почувствовала, став вдруг красивой! Хотя, с другой стороны, – со вздохом добавила она, – если бы все были красавицами, кто бы делал черную работу?»

Глава восьмая

– Ох, я так устала, – со вздохом проговорила кузина Эрнестина Бьюгл, опускаясь на стул в столовой Звонких Тополей. – Иногда мне страшно садиться: боюсь, что не смогу встать.

Кузина Эрнестина приходилась троюродной сестрой покойному капитану Макомберу, но тетя Кэт часто думала, что и это слишком близкое родство. Она явилась с визитом из Лоуэлла. Нельзя сказать, чтобы вдовы были рады ее видеть. Кузина Эрнестина принадлежала к той категории людей, которые вечно тревожатся и за себя и за других, никому не дают возможности вздохнуть спокойно и всем портят настроение.

– На нее только посмотришь, – говорила Ребекка Дью, – и сразу убеждаешься, что жизнь – это юдоль слез.

Кузину Эрнестину нельзя назвать красивой, и весьма сомнительно, что она была красивой даже в молодости. У нее сухое сморщенное лицо, выцветшие бледно-голубые глаза, несколько неудачно расположенных на лице родинок и плаксивый голос. Поверх черного шуршащего платья она надела вытертую горжетку под котик которую не сняла даже за столом, опасаясь сквозняков.

Ребекка Дью, если бы захотела, могла сесть за стол вместе со всеми, потому что вдовы не считают кузину Эрнестину особо важной гостьей. Но Ребекка утверждает, что в обществе этой зануды у нее еда застревает в горле. Она предпочла перекусить на кухне, но это не мешало ей отпускать реплики, прислуживая за столом. Сейчас, в ответ на жалобу кузины Эрнестины, она сказала без тени сочувствия в голосе:

– Весной все чувствуют себя хуже.

– Если бы дело было только в этом, мисс Дью. Боюсь, со мной происходит то же, что случилось с бедной миссис Гейдж. Она прошлым летом поела грибов, но среди них, наверное, оказались поганки, – так ей с тех пор и неможется.

– Но сейчас еще не пошли грибы, – возразила тетя Шатти. – Как вы могли ими отравиться весной?

– Грибами нет, но, может, я съела что-нибудь другое. И не пытайся меня утешить, Шарлотта. Я знаю, ты это делаешь по доброте души, но это бесполезно. Слишком много на мою долю выпало несчастий. Слушай, Кэт, ты уверена, что в кувшинчик со сливками не попал паук? Мне показалось, что-то мелькнуло, когда ты наливала их мне в чашку.

– У нас в сливках не бывает пауков, – грозно проговорила Ребекка Дью и вышла на кухню, хлопнув дверью.

– Может быть, мне и показалось, – кротко сказала кузина Эрнестина. – У меня что-то зрение стало портиться. Боюсь, я скоро ослепну. Да, кстати… по дороге к вам я зашла к Марте Маккей. У нее температура и все тело покрылось какой-то сыпью. Я решила, что надо ее подготовить к худшему. «По-моему, у вас корь, – сказала я ей. – От нее многие слепнут. У вас и так в семье у всех слабые глаза». Ее мать тоже нездорова. Доктор говорит, что у нее несварение желудка, но я боюсь, у нее опухоль. «Если вам придется лечь на операцию, вы можете не прийти в себя после хлороформа, – предупредила я ее. – Не забывайте, что вы урожденная Хиллис, у всех Хиллисов слабое сердце». Ее отец умер от инфаркта.

– В возрасте восьмидесяти семи лет, – уточнила Ребекка Дью, забирая у гостьи пустую тарелку.

– А в Библии человеку назначен век в семьдесят лет, – добавила тетя Шатти.

Кузина Эрнестина положила себе в чай третью ложку сахару и с грустным видом принялась его размешивать.

– Это сказал царь Давид, Шарлотта, но боюсь, в некоторых отношениях он был не очень хорошим человеком.

Энн переглянулась с тетей Шатти и невольно рассмеялась. Кузина Эрнестина неодобрительно поглядела на нее.

– Я слышала у вас веселый нрав и вы часто смеетесь, мисс Ширли. Дай Бог вам и впредь оставаться такой, но боюсь, вы быстро переменитесь, осознав, что жизнь полна горя. Я тоже когда-то была молодой.

– Разве? – иронично спросила Ребекка Дью, входя в столовую с блюдом горячих ватрушек. – А по-моему, вы всю жизнь боялись быть молодой. На это ведь тоже нужна смелость, мисс Бьюгл.

– Какие странные вещи говорит ваша Ребекка, – пожаловалась кузина Эрнестина. – Я, конечно, не обращаю на нее внимания. Смеяться хорошо, мисс Ширли, пока вы на это способны, но боюсь, что своим счастливым видом вы испытываете судьбу. Вы мне напоминаете тетку жены нашего последнего пастора… Она тоже все время смеялась и умерла от апоплексического удара. Третий удар всегда бывает смертельным. Боюсь, что наш новый пастор в Лоуэлле несколько легкомысленный человек. Как только я его увидела, я сказала Луизе: «У него ноги, как у заправского танцора». Он, наверное, бросил танцевать, когда его посвятили в сан, но эта склонность еще проявится в его детях. У него молодая жена, которая, говорят, обожает его до неприличия. Не представляю, как это можно выйти замуж за пастора по любви? В этом есть какое-то неуважение к церкви. Проповеди он читает неплохие, но в прошлое воскресенье сказал об Илии Фесвитянине нечто такое, из чего я вывела, что он слишком вольно толкует Библию.

textarchive.ru

Люси Монтгомери «История Энн - Документ

– Я вижу, вы тоже студентка, – сказал он, с улыбкой взглянув на такую же розетку, приколотую к груди Энн. – Тогда я считаю себя вправе вам представиться. Меня зовут Рой Гарднер. А вы – мисс Ширли, которая на днях читала на семинаре любителей поэзии свое эссе о Теннисоне, да?

– Да, но что-то не припомню, чтобы я вас видела. Скажите, пожалуйста, откуда вы?

– Я только что приехал. Проучился в Редмонде два года. Потом два года был в Европе. А сейчас вернулся, чтобы закончить университет.

– Я тоже на третьем курсе, – обрадовалась Энн.

– Вот и прекрасно, значит, мы даже на одном курсе. Теперь мне не жалко двух потерянных лет. – Он посмотрел на нее выразительным взглядом своих красивых глаз.

Дождь шел добрый час, но для Энн этот час пролетел как одна минута. Когда облака разошлись и выглянуло бледное ноябрьское солнце, Рой проводил Энн до дома. У калитки Домика Патти он попросил разрешения прийти к ним в пятницу и получил такое разрешение. Энн вошла в гостиную взволнованная и раскрасневшаяся. Она почти не обратила внимания на Бандита, который забрался к ней на колени и лизнул ее подбородок. Сейчас ей было не до кота с рваными ушами.

В тот же вечер в Домик Патти на имя мисс Ширли доставили коробку с дюжиной великолепных роз. Фил бесцеремонно схватила вложенную туда визитную карточку и вслух прочитала имя, а также написанное на обороте четверостишие.

– Рой Гарднер! – воскликнула она. – А я и не знала, что ты с ним знакома, Энн!

– Мы познакомились сегодня в парке во время дождя, – торопливо объяснила Энн. – Мой зонтик вывернулся наизнанку, и Рой пришел мне на помощь.

– Вот как? – Фил с любопытством вгляделась в лицо Энн. – И по поводу столь незначительного события он прислал тебе дюжину роз с сентиментальным стишком? Ох, как мы покраснели! Энн, у тебя все написано на лице.

– Не говори вздор, Фил. А ты знакома с мистером Гарднером?

– Я знакома с его сестрами и слышала о нем. Да его все знают в Кингспорте. Гарднеры – одно из самых богатых семейств в городе. Рой невероятно красив и умен. Два года назад заболела его мать, и ему пришлось бросить университет и поехать с ней в Европу. Отец у него умер. Ему, наверное, очень не хотелось бросать университет, но он и слова не сказал. Ох, Энн, чую запах романа! Я тебе почти завидую, но не совсем. Все-таки Рой Гарднер – не Джонас.

– Глупости ты говоришь, – высокомерно произнесла Энн. Но в ту ночь она долго не могла заснуть. Да ей даже и не хотелось спать. Ее мечты были прекраснее самых прекрасных снов. Неужели наконец-то появился ее принц?

Глава двадцать четвертаяНА СЦЕНЕ ПОЯВЛЯЕТСЯ КРИСТИНА

В Домике Патти царила суматоха – девушки собирались на вечер, который третьекурсники ежегодно устраивали в феврале для четвертого курса. Энн оглядела себя в зеркале и осталась довольна. Это шифоновое платье с чехлом из кремового шелка Фил забрала на рождественские каникулы домой и вышила по нему крошечные розочки. Фил, оказывается, была большая рукодельница. В результате платье Энн стало событием. Даже Алли Бун, для которой наряды выписывались из Парижа, с завистью смотрела на Энн, когда она поднималась по лестнице Редмонда в длинном платье, украшенном умопомрачительными розочками.

Энн приколола к волосам белую орхидею, которую ей прислал Рой Гарднер. Ни у кого из студенток не будет в волосах орхидеи – это она знала точно. Тут в комнату вошла Фил и остановилась, чтобы полюбоваться подругой.

– До чего же ты сегодня хороша, Энн! Считается, я легко могу затмить тебя. Но иногда ты вдруг начинаешь излучать такой свет, что я просто исчезаю из виду. Как у тебя это получается?

– Все зависит от наряда, Фил. Просто красивые перышки.

– Вовсе нет. Вчера вечером на тебе было старое фланелевое платье, которое сшила миссис Линд, и все равно ты сияла неземной красотой. Если Рой еще не совсем потерял голову, то сегодня потеряет. Но мне не нравится эта орхидея. Не думай, что я завидую. Орхидея – это не твой цветок. Они слишком экзотичны, слишком вызывающи. Во всяком случае, не прикалывай орхидею к волосам.

– Ты права, не буду. Я и сама не очень-то люблю орхидеи. Мне они как-то не сродни. Но Рой не так уж часто их присылает – он знает, что я люблю цветы, с которыми мне уютно. Орхидея – это такой цветок, с которым можно только пойти в гости.

– Джонас прислал мне прелестные розочки, но сам он не приедет. У него молитвенное собрание в трущобах. А мне кажется, что он просто не захотел приехать. Я умираю от страха, Энн, – а вдруг он ко мне совершенно равнодушен? И никак не могу решить, что мне делать: зачахнуть от горя и умереть или получить степень бакалавра и заняться чем-нибудь полезным?

– Поскольку ничем полезным ты заняться не в состоянии, Фил, придется тебе зачахнуть от горя, – без тени жалости заявила Энн.

– Какая ты жестокосердная, Энн!

– А ты глупышка, Фил. Ты же знаешь, что Джонас любит тебя.

– Да, но он не хочет мне в этом признаться. Как мне его заставить? В глазах у него я и правда вижу любовь, но это же не причина, чтобы готовить приданое. Я не начну вышивать подушечки и обметывать скатерти, пока не буду формально помолвлена. Нельзя испытывать судьбу.

– Мистер Блейк просто не осмеливается просить тебя стать его женой. Он беден и не может предложить тебе того, что ты имеешь дома. Только поэтому он и молчит.

– Да, наверное, это так, – уныло согласилась Фил. – Ну что ж, – воскликнула она, вдруг повеселев, – придется мне самой сделать ему предложение. Подумаешь, какое дело! Так что нет причин волноваться. Кстати, ты знаешь, что Джильберт Блайт повсюду сопровождает Кристину Стюарт?

Энн в это время застегивала на шее золотую цепочку. И вдруг застежка стала выскальзывать у нее из пальцев. Что это с ней – или с пальцами?

– Нет, не знаю, – небрежно ответила Энн. – Кто эта Кристина Стюарт?

– Сестра Рональда Стюарта. Она учится в Кингспорте музыке. Я ее не видела, но все говорят, что она очень хорошенькая и что Джильберт в нее страшно влюблен. Как я на тебя сердилась, Энн, когда ты отказала Джильберту. Но, видимо, тебе суждено выйти замуж за Роя Гарднера. Теперь я это поняла. Так что ты была права.

Когда подруги говорили о ее браке с Роем как о решенном деле, Энн обычно краснела. Но сейчас она не покраснела: ей вдруг все показалось ужасно пресным – и предстоящий вечер, и болтовня Фил. Она дала подзатыльник Бандиту.

– Слезь сейчас же с подушки, животина! Сколько раз тебе говорили – не лазать по диванам?

Энн взяла свои орхидеи и пошла вниз, в гостиную, где тетя Джемсина присматривала за четырьмя пальто, развешанными перед камином, чтобы девушки надели их теплыми. Рой Гарднер дожидался Энн в гостиной и от нечего делать дразнил Кошку-Сару. Кошка-Сара не любила Роя и всегда садилась к нему спиной. Но она была единственным недругом Роя Гарднера в Домике Патти. Всем остальным он очень нравился. Тетя Джемсина была очарована его неизменной учтивостью и бархатными интонациями его голоса. Энн необыкновенно повезло, говорила она. Такие высказывания почему-то рождали в Энн протест. Конечно, Рой очень романтично за ней ухаживает – более галантного обожателя и пожелать нельзя, но… слишком уж рано тетя Джемсина и подруги все за нее решили. Помогая ей надеть пальто, Рой, как всегда, сделал поэтический комплимент, который почему-то на этот раз не заставил ее сердце учащенно забиться. Всю дорогу до университета Энн была молчалива, а когда она вышла из раздевалки, то показалась Рою немного бледной. Однако, войдя в зал для танцев, Энн вдруг оживилась и порозовела. Она повернулась к Рою с веселым выражением лица, а он улыбнулся ей своей, как говорила Фил, «обволакивающей» улыбкой. Но ни этой улыбки, ни самого Роя Энн даже не замечала. Просто она увидела, что у противоположной стены стоит Джильберт и разговаривает с девушкой, которая, видимо, и есть Кристина Стюарт.

Девушка была очень красива – высокого роста, статная, – правда, с возрастом такие женщины сильно полнеют, с голубыми глазами, белой кожей и гладко причесанными черными волосами.

«У нее такая внешность, о какой я всю жизнь мечтала, – горестно подумала Энн. – Белая кожа, румянец на щеках, голубые глаза, волосы как вороново крыло. Даже странно, что ее зовут не Корделия Фитцджеральд. Но фигура у меня, пожалуй, получше, а уж про нос и говорить нечего».

Эти соображения немного ее утешили.

Глава двадцать пятаяРАЗГОВОР ПО ДУШАМ

Март пришел кротким ягненком: прозрачные солнечные дни, живительный воздух, еще морозные розовые сумерки и волшебные лунные ночи.

Обитательницы Домика Патти уже находились в плену приближающейся экзаменационной сессии. Все они усердно занимались, и даже Фил корпела над учебниками и конспектами с упорством, которого от нее никто не ожидал.

– Я хочу отхватить стипендию Джонсона по математике, – спокойно объявила она. – Можно было бы получить стипендию и по греческому, но я выбрала математику – мне хочется доказать Джонасу, что у меня хорошо варит котелок.

– Джонасу больше нравятся твои карие глаза и асимметричная улыбка, чем то, что у тебя скрывается под черными кудрями, – улыбнулась Энн.

– Когда я была молода, считалось, что юной леди просто не пристало разбираться в математике, – изрекла тетя Джемсина. – Но с тех пор все изменилось – только не знаю, к лучшему ли. А ты умеешь готовить, Фил?

– Нет, я в жизни не готовила. Один раз хотела испечь пряник, да и тот не получился – в середине он провалился, а по краям встал дыбом. Но, тетя Джимси, неужели вы думаете, что, когда мне надо будет выучиться готовить, я со своими способностями не смогу быстро освоить кулинарное дело?

– Может, и так, – осторожно согласилась тетя Джемсина. – Я в общем-то не против высшего образования для женщин. У моей дочери тоже степень бакалавра. Но я научила ее готовить до того, как профессор в колледже принялся учить ее математике.

В середине марта пришло письмо от хозяек домика. Мисс Патти Споффорд сообщала, что они с Марией остаются в Европе еще на год.

«Так что можете рассчитывать на наш дом и на следующий учебный год, – писала она. – Мы с Марией решили прокатиться в Египет. Хочу перед смертью повидать сфинкса».

– Нет, вы только представьте – «прокатиться в Египет»! Небось будут разглядывать сфинкса с вязаньем в руках, – засмеялась Присцилла.

– Я так рада, что мы сможем здесь жить и в следующем году, – призналась Стелла. – Я боялась, что они вернутся этим летом и отнимут у нас наше гнездышко, и бедным птенцам опять придется ютиться по пансионам.

– Все, я пошла в парк, – объявила Фил, отбрасывая учебник. – Когда мне будет восемьдесят лет, я порадуюсь, что пошла сегодня гулять в парк.

– Как это? – спросила Энн.

– Пойдем со мной, я тебе все объясню.

Мартовский вечер, словно бы закутанный в огромную белую тишину, был теплым и тихим. Девушки направились по длинной сосновой аллее, которая, казалось, вела прямо в глубину залившего полнеба малинового заката.

– Энн, я самая счастливая девушка на свете, – вдруг призналась Фил.

– Что, мистер Блейк наконец сделал тебе предложение? – спокойно спросила Энн.

– Да, и при этом я три раза чихнула. Ну не ужас ли? Но я даже не дала ему закончить и поспешила сказать «да» – так боялась, что он вдруг передумает. У меня голова кружится от счастья. Мне казалось, что Джонас не способен влюбиться в такую легкомысленную особу.

– Фил, ты ведь на самом деле не такая уж легкомысленная, – серьезно возразила Энн. – Под твоей внешней фривольностью скрывается верное женское сердце. Зачем ты его ото всех прячешь?

– Это происходит помимо моей воли, королева Анна. Ты права – в глубине души я вовсе не легкомысленна. Однако вся покрыта легкомысленной оболочкой, и никак не могу ее содрать. Но Джонас знает, какова я на самом деле, и любит меня такой, какая я есть. А я люблю его. Знала бы ты, как я изумилась, осознав, что полюбила некрасивого человека, да еще по имени Джонас. И разогнала всех остальных поклонников. Но я буду звать его Джо. Такое милое коротенькое имя. А вот Алонсо сократить никак нельзя.

– А что об этом думают Алек и Алонсо?

– Я им сказала во время рождественских каникул, что не выйду замуж ни за того, ни за другого. Сейчас мне даже смешно вспоминать, что я думала о них всерьез. Мне было так их жалко, что я заливалась слезами, отказывая им. Но я знала, что могу выйти замуж только за одного человека на свете. На этот раз я не испытывала никаких сомнений. Никто за меня не решал, я все решила сама.

– Ты надеешься и впредь сама принимать решения?

– Не знаю, но Джо дал мне отличный совет. Он говорит: когда сомневаешься, представь себе, что ты будешь думать об этом в восемьдесят лет. Во всяком случае, Джо очень легко принимает решения, а двух решительных людей для одной семьи, пожалуй, многовато.

– А что скажут твои мама и папа?

– Папа ничего особенного не скажет. Он со мной всегда во всем согласен. Ну а мама, конечно, много чего наговорила. Но в конце концов смирится.

– Если ты выйдешь замуж за мистера Блейка, тебе придется отказаться от всякой роскоши, Фил.

– Зато у меня будет он. А все остальное неважно. Мы поженимся через год. Джо окончит колледж этим летом, а потом он станет пастором в маленькой церкви на Паттерсон-стрит в районе трущоб. Нет, ты можешь представить меня в трущобах? Но с ним я бы отправилась хоть во льды Гренландии.

– И это говорит девушка, которая заявляла, что выйдет замуж только за богатого человека, – заметила Энн, обращаясь к молодой сосенке.

– Энн, не надо напоминать мне о былых глупостях! Бедность меня не пугает. Вот увидишь, я выучусь готовить и перешивать платья. С тех пор как я поселилась с вами, я уже научилась ходить за продуктами. А один раз я целое лето вела класс в воскресной школе. Тетя Джемсина говорит, что я испорчу Джо карьеру в церкви. Ничего подобного! Допустим, я недостаточно рассудительна, зато у меня есть другое важное качество – я располагаю к себе людей. Один проповедник у нас в Болингброке часто повторял на молитвенных собраниях: «Если не можешь светить как звезда, свети как свечка». Вот я и буду для Джонаса маленькой свечечкой.

– Фил, ты неисправима. Но я так тебя люблю, что не хочу говорить банальные поздравления. Я за тебя ужасно рада.

– Я знаю. Эта радость светится в твоих больших серых глазах, Энн. Я надеюсь, что скоро смогу смотреть на тебя такими же глазами. Ты ведь собираешься замуж за Роя, правда?

– Моя дорогая Филиппа! Ты слышала о знаменитой Бетти Бакстер, которая отказала молодому человеку еще до того, как он сделал ей предложение? Я не собираюсь следовать ее примеру. Подожду, пока мне сделают предложение.

– Весь Редмонд знает, что Рой от тебя без ума. А ты его любишь, Энн?

– Наверное… наверное, люблю, – неохотно призналась Энн. Она чувствовала, что, делая такое признание, ей следовало бы покраснеть, но этого почему-то не произошло. С другой стороны, она всегда заливалась румянцем, когда кто-нибудь при ней заговаривал о Джильберте Блайте и Кристине Стюарт. А какое ей, собственно, дело до Джильберта Блайта и Кристины Стюарт? Абсолютно никакого. Просто загадка! Что касается Роя, разумеется, она влюблена в него. Как же иначе? Он же ее идеал. Кто может устоять перед этими бархатными глазами и проникновенным голосом? Половина редмондских студенток жутко завидовали Энн. А какой прелестный сонет прислал ей Рой на день рождения в коробочке с фиалками! Энн выучила его наизусть. Очень хороший сонет, даже если не тянет на Шекспира или Китса – все-таки Энн была не настолько влюблена, чтобы считать Роя гением. И он был адресован не Лауре и не Беатриче, а ей, Энн Ширли! Прочитать в мелодичных рифмованных строчках, что твои глаза сияют как утренние звезды, что твои щеки похитили румянец у утренней зари, а твои губы поспорят с алыми райскими розами – все это чрезвычайно романтично. Джильберту никогда бы не пришло в голову написать сонет в честь ее бровей. Но зато Джильберт обладал очаровательным чувством юмора. Энн как-то рассказала Рою анекдот – и он не нашел в нем ничего смешного. Она вспомнила, как дружно они посмеялись над этим анекдотом с Джильбертом, и у нее возникло опасение, не будет ли ей скучновато жить с человеком, лишенным чувства юмора. Но, в конце концов, никто и не ждет особого веселья от меланхоличного и загадочного героя. Упрекать его в отсутствии чувства юмора просто несправедливо.

Глава двадцать шестая СВАДЬБА ДИАНЫ

– Так странно и ужасно думать, что Диана выходит замуж, – вздохнула Энн, обнимая руками колени и глядя в просвет между деревьями на освещенное окно Дианы.

– Что же в этом ужасного? – спросила миссис Линд, которая вместе с Мариллой сидела на заднем крыльце Грингейбла. – У Фреда отличная ферма, и сам он прекрасный молодой человек.

– Да уж, конечно, он не тот беспутный сорвиголова, о котором она когда-то мечтала, – улыбнулась Энн. – Фред – очень положительный парень.

– Вот и хорошо. Неужели тебе хотелось бы, чтобы Диана вышла замуж за дерзкого легкомысленного человека? А сама ты хочешь себе в мужья отчаянного сорвиголову?

– Нет, я не хотела бы иметь такого мужа, но мне было бы приятно думать, что в нем все же есть что-то отчаянное, только он это сдерживает. А Фред просто беспросветно положительный человек.

– Надеюсь, с годами у тебя прояснится в голове, – сказала Марилла.

В голосе Мариллы звучала горечь. Она очень огорчилась, узнав, что Энн отказала Джильберту Блайту. Об этом уже знал весь Эвонли, и сплетники не давали отдыха языкам. Как до Эвонли дошел слух, никто толком не мог сказать. Не то Чарли Слоун догадался, не то Диана рассказала Фреду, а тот кому-нибудь еще. Миссис Блайт больше не спрашивала Энн во всеуслышание, часто ли ей пишет Джильберт, а проходила мимо, холодно поклонившись. Энн, которой нравилась веселая и живая мать Джильберта, очень расстраивалась по этому поводу. Марилла не сказала Энн ни слова, но миссис Линд изводила ее намеками, пока до этой достойной дамы не дошел слух, что у Энн завелся другой «ухажер», красивый, богатый, – в общем, все при нем. Тогда миссис Рэйчел оставила девушку в покое, но в глубине души продолжала жалеть, что она отказала Джильберту. Если этот красавец действительно нравится ей больше, тогда и говорить не о чем, но вдруг она польстилась на его богатство? Марилла слишком хорошо знала Энн, чтобы ее в этом заподозрить, но все равно считала, что дело повернулось совсем не так, как хотелось бы.

До свадьбы Дианы оставалось пять дней. В доме Барри варили, пекли и жарили, дым стоял коромыслом. Свадьбу собирались отпраздновать по старинке, пригласив за стол чуть ли не всю деревню. Энн, конечно, будет подружкой невесты, как они с Дианой и договаривались, когда им было по двенадцать лет. Дружком жениха будет Джильберт, который по этому случаю специально приедет из Кингспорта. Энн с удовольствием участвовала во всех приготовлениях, но сердце ее тихонько ныло – все же она теряла свою любимую подругу. Диана теперь будет жить в двух милях от Грингейбла, и они уже не смогут, как раньше, встречаться каждый день. Энн смотрела на освещенное окно Дианы и вспоминала, как этот огонек приветливо мигал ей все эти годы. Скоро он погаснет. На глаза Энн навернулись слезы искренней печали.

«Как это возмутительно, – подумала она, – что люди вырастают… и выходят замуж… и меняются».

Но вот наступил роковой день.

– Единственные настоящие розы – это розовые, – утверждала Энн, перевязывая белой лентой букет роз. – Это цветы любви и верности.

Диана стояла посреди комнаты в подвенечном белом наряде. Ее черные кудри как бы заиндевели под белой фатой.

– Все вышло так, как я себе представляла, – с ласковой улыбкой сказала Энн. – Помнишь, как я плакала, что нас разлучит твое замужество? Ты – невеста, Диана, «в прелестной дымчатой фате», я – твоя подружка. Только платье на мне без буфов – но эти коротенькие кружевные рукавчики даже красивее. И ничего: сердце мое ноет, но не разбито, и я даже не так уж сильно ненавижу Фреда.

– Но мы же не расстаемся по-настоящему, Энн. Я буду жить совсем рядом. И мы любим друг друга не меньше, чем раньше. Мы ведь верно хранили нашу детскую клятву, правда?

– Да, мы верно ее хранили. Ни разу не только не поссорились, но даже не сказали друг другу резкого слова. Однако по-старому остаться не может. У тебя будут другие интересы, в которых мне не останется места. Что ж, как говорит миссис Рэйчел, «такова жизнь». Она подарила тебе на свадьбу свое самое красивое стеганое одеяло в полоску и уверяет, что, когда я буду выходить замуж, подарит мне такое же.

– Да, но я уже не смогу быть подружкой у тебя на свадьбе, – печально вздохнула Диана.

– А следующим летом я еще буду подружкой на свадьбе Фил. Но на этом остановлюсь. Говорят: «Три раза подружка – невестой не бывать».

Энн поглядела в окно.

– А вон и пастор идет.

– Ой! – ахнула Диана, вдруг страшно побледнев. – У меня колени дрожат, Энн. Я не могу… я упаду в обморок.

– Если ты посмеешь это сделать, я оттащу тебя к Дождевой бочке и окуну в нее вместе с фатой, – пригрозила Энн. – Не пугайся, дорогая. Не так уж это страшно – обвенчаться. Сколько людей через это прошли, и никто не умер. Бери пример с меня – видишь, как я спокойна.

– Подожди, Энн, придет и твой черед. Ой, Энн, папа поднимается по лестнице. Дай мне букет. Посмотри – у меня все в порядке? Фата не съехала? Я очень бледная?

– Ты выглядишь замечательно. Поцелуй меня напоследок. Больше меня Диана Барри уже никогда не поцелует.

– Зато тебя будет целовать Диана Райт. Мама зовет. Пошли.

Как было заведено, Энн спустилась вниз под руку с Джильбертом. Они встретились на лестничной площадке, впервые с тех пор, как она уехала из Кингспорта. Джильберт вежливо пожал ей руку. Он хорошо выглядел, хотя, как заметила Энн, сильно похудел. Увидев Энн в облегающем фигуру белом платье и с ландышами в пышных волосах, Джильберт почувствовал, как кровь прилила к его щекам. Когда они через минуту вместе вошли в переполненную гостиную, по комнате прошел восхищенный шепоток.

– Какая из них получилась бы замечательная пара, – прошептала Марилле миссис Линд, не желавшая расставаться со своими надеждами.

Фред вошел один, с багровым от смущения лицом. Затем под руку с отцом в гостиную вплыла Диана. Она не упала в обморок, и ничто не помешало совершению простой брачной церемонии. Затем последовал праздничный обед. За столом было шумно и весело, молодежь танцевала, а когда наступил вечер, Фред с Дианой сели в коляску и поехали в свой новый дом. Джильберт же проводил Энн до Грингейбла.

За веселым свадебным столом натянутость в их отношениях исчезла, и сейчас Энн радовалась, что опять идет с ним по знакомой дорожке.

– Не ходи сразу домой, Энн, давай пройдемся по твоей тропинке, – предложил Джильберт, когда они перешли мост через Лучезарное озеро, в котором, казалось, плавал огромный золотистый цветок – отражение полной луны.

Энн с готовностью согласилась. Они шли через волшебную страну лунного сияния и таинственных теней. Раньше она не решилась бы гулять здесь с Джильбертом. Но существование Роя и Кристины создавало у нее ощущение полной безопасности. Весело болтая с Джильбертом, Энн мыслями постоянно возвращалась к Кристине. Она познакомилась с ней в Кингспорте и была с ней очень мила. Кристина тоже хорошо относилась к Энн, но дружбы между ними не получилось. Видимо, Кристина не являлась родственной душой.

– Ты все лето собираешься провести в Эвонли? – спросил Джильберт.

– Нет, я на той неделе уезжаю в Велли-роуд. Эстер Хеторн попросила меня заместить ее в школе на летний семестр. Она плохо себя чувствует, хочет отдохнуть и подлечиться. Знаешь, я даже рада уехать из Эвонли. Я начинаю чувствовать себя здесь совсем чужой. За эти два года все дети выросли, и рядом со своими бывшими учениками я кажусь себе старухой.

Энн вздохнула. Как бы ей хотелось вернуться в те славные денечки, когда жизнь виделась ей через розовую дымку надежд и иллюзий! Куда они подевались?

– «Жизнь катится по кругу», – рассеянно отозвался Джильберт. «О Кристине вспомнил, что ли?» – подумала Энн. Нет, без Дианы в Эвонли будет очень одиноко.

Глава двадцать седьмаяПИСЬМО ЭНН ФИЛИППЕ

«Дорогая Фил! Хочу тебе сообщить, что опять учительствую – в Велли-роуд, а комнату снимаю в деревушке Вейсайд у мисс Джанет Смит. Джанет очень славная и симпатичная на вид женщина: довольно высокая, плотная, но фигурка у нее складная, и она явно не расположена к тучности. У нее мягкие русые волосы, которые она укладывает в пучок, милое лицо с розовыми щеками и большие добрые глаза, голубые как незабудки. Кроме того, она замечательно готовит и закармливает меня вкусными вещами, совсем не заботясь о том, вредны ли они для пищеварения.

Вейсайд – очень милое местечко. Наш дом стоит в ложбинке недалеко от дороги. Между домом и дорогой – сад, где растут яблони и много цветов. Дорожка к калитке обложена ракушками, крыльцо увито диким виноградом, а крыша покрыта мхом. Комнатка моя невелика – собственно, в ней помещается только кровать. В головах кровати на стене висит портрет Робби Бернса, стоящего у могилы своей любимой под огромной плакучей ивой. У Робби такое мрачное лицо, что мне снятся очень грустные сны. В первую ночь, например, мне приснилось, что я разучилась смеяться.

Гостиная тоже небольшая, но приятная. Единственное окно затенено большой ивой, и общее впечатление – зеленоватого полумрака, как в подводном гроте.

Мне в доме все нравится, чем я сразу завоевала любовь Джанет. А Эстер она терпеть не могла, ибо та говорила, что совсем не допускать в дом солнца – негигиенично, и отказывалась спать на перине. Я же обожаю перины: чем они пушистее и негигиеничнее, тем больше я их обожаю. Джанет говорит, что не нарадуется на мой аппетит: она боялась, что я окажусь похожей на Эстер, которая на завтрак ела только фрукты, запивая их горячей водой, и пыталась убедить Джанет перестать готовить жареное и печеное. Эстер вообще-то душка, но у нее есть склонность к причудам. Это от недостатка воображения. Кроме того, по-моему, у нее и в самом деле не все в порядке с пищеварением.

Джанет сказала, что я могу принимать молодых людей в гостиной. Каких молодых людей? Я пока не видела здесь ни одного молодого человека, кроме работника наших соседей Сэма Толливера – долговязого патлатого парня. Как-то вечером он целый час сидел на заборе сада, глядя, как мы с Джанет вышиваем. За все это время он заговорил только один раз: «Хотите мятную лепешку, мисс? Очень помогает от простуды».

Но мне, видимо, на роду написано быть замешанной в романы пожилых людей. Мистер и миссис Ирвинг утверждают, что обязаны своим счастьем мне. Так вот, здесь тоже на моих глазах разворачивается роман, но я пока остаюсь в роли пассивного наблюдателя. Я тебе расскажу, чем все кончится, когда мы опять соберемся в Редмонде».

Глава двадцать восьмаяЧАЕПИТИЕ У МИССИС ДУГЛАС

textarchive.ru